Вторая мировая война. Политэкономия истории - Василий Васильевич Галин

чем организацией и налаживанием эффективного производства…»620. С особой силой, по словам Форда, этот факт проявился во время Первой мировой войны, которая «продемонстрировала все дефекты, присущие нашей финансовой системе, но нагляднее всего она продемонстрировала неустойчивость бизнеса, в основе которого лежат только деньги… Существующая система, – предупреждал Форд в 1922 г., – придет в упадок сама собой, поскольку ей не на чем будет держаться»621.

* * *

Каким же образом может быть нарушена нормальная работа финансового и фондового рынка? Что заставило расти стоимость акций галопирующими темпами?

Ссылки на эйфорию от технического прогресса и политику «легких денег» Федерального резерва, конечно, оправданы, но они не дают ответа, почему размах спекуляций на фондовом рынке достиг такого размаха: В 1921 г. огромное число инвесторов сочло, что 1 долл. прибыли корпорации стоит 5 долл. цены акции. Но в конце 1920-х случилось нечто такое, что изменило их взгляды. К 1929 г. инвесторы были готовы платить по 33 долл. за каждый доллар прибыли и все еще полагали, что это выгодно622. В среднем прибыль превышала чистый доход на акцию (Р/E), на максимуме стоимости рынка в 1929 г. более чем в 15 раз[28].

По мнению практика рынка, короля спекулянтов Дж. Ливермора, это была чрезмерная цена: «То, что произошло…, – заявил он 21 октября 1929 г., – является неизбежным результатом биржевых спекуляций, сделавших цены на многие акции во много раз выше их действительной стоимости, определяющейся прибылью и чистым доходом на акцию…»623. А. Нойс, редактор отдела финансов New York Times, предупреждал о чрезвычайно опасном уровне спекуляций на фондовом рынке в редакционной статье еще за год до краха624.

Один из ведущих банкиров Америки, основатель Федерального резерва Пол Варбург, сыгравший, по мнению Ротбарда, решающую роль в формировании Федеральным Резервом политики легкого кредита и низких процентных ставок, прозреет в марте 1929 г., и заявит, что высокие цены на акции «совершенно не связаны с соответствующим увеличением производственных мощностей, собственности или способности зарабатывать прибыль», если финансовый разгул не прекратится, то дело кончится «общей депрессией, которая охватит всю страну»625.

Почему же ни у кого из спекулянтов не сработал инстинкт самосохранения? Почему галопирующий рост стоимости акций продолжался до самого последнего дня?

Отвечая на этот вопрос после наступления краха, А. Нойс предположил, что широкая публика была захвачена врасплох, потому что в отличие от предыдущих паник в 1929 г. не было никаких предупредительных сигналов вроде банкротства крупных предприятий или банков: «Конец великой спекуляции наступил в тот момент, когда все общество, казалось, убедило себя в том, что конец никогда не наступит»626.

Другой ответ дал Р. МакЭлван, по его мнению, рост стоимости курса акций давал такую норму прибыли, что инвестор просто уже не мог сопротивляться, для него уже ничего не имело значения, в том числе и прибыль которую демонстрировала компания627. Дж. Гэлбрейт связывал эти особенности с «характером американского народа», с его приверженностью «американской мечте», которая дает обещание достижения процветания и успеха для каждого. Стремление к этой мечте делает американцев чрезвычайно предприимчивыми, готовыми пойти на риск даже потери собственного капитала: «Это были люди, которых не надо было ни в чем убеждать. Наоборот они искали аргументы, чтобы убедить себя»628.

Р. МакЭлван приводил пример компании «RCA corporation» стоимость акций которой прыгнула с 85 до 420 в течение 1928 г., хотя компания не выплачивала никаких дивидендов629. Но даже эти почти 400 % прибыли для инвестора использующего маржинальный рычаг не были пределом возможного. Пример той же «RCA» демонстрировал, что инвестор мог купить 1 акцию компании за 10 своих долларов, а оставшиеся 75 долл. занять у брокера. Если он через год продавал акцию за 420 долл. то получал 3400 % годовых с учетом интересов брокера. «Инвесторы сходили с ума от таких перспектив»630.

Современные исследователи У. Боннер с Э. Уиггин объясняют иррациональный рост стоимости акций во время бума именно психологическими причинами, отмечая что «цена (акций) является функцией уверенности»631. А уверенность у обывателя обретается не посредством знаний, а под влиянием эмоций, поскольку «знание стоит сил и времени»632. Эмоциональное восприятие формируется под влиянием авторитетов и набирает силу, когда становится массовым.

Неслучайно Боннер и Уиггин назвали период фондовой лихорадки «Эпохой толпы». Посвятив этой проблеме одну из глав своей книги, они приходят к выводу, что здесь «мы имеем дело со сказочными химерами коллективного сознания»633. К подобным выводам Кейнс приходил еще в 1933 г., отмечая, что рынком накануне Великой Депрессии двигал в основном «чрезмерный оптимизм» присущий американцам634. Глава ФРС А. Гринспен, назовет соответствующую главу своей книги – «Иррациональный оптимизм»635, а У. Хаттон – «Иррациональная алчность»636.

Кто же представлял те авторитеты, которые формировали настроения фондового рынка?

Одним из них был самый известный американский экономист, представитель монетаристской школы, профессор Йельского университета И. Фишер[29]. В середине 1920-х гг. он утверждал, что «так называемый деловой цикл» больше не имеет основы в экономической системе637. Фишер считал бум на фондовом рынке отражением «новой эры» постоянного процветания Америки. В сентябре 1929 г. он отрицал, какую бы то ни было «спекулятивную оргию». 15 октября, менее чем за две недели до краха, Фишер возвестит: «Я ожидаю, что через несколько недель уровень цен на бирже будет значительно выше, чем сегодня» и даже 21 октября он заявлял, что «цены на акции еще не достигли своей реальной стоимости…»638. «Предсказания о резком изменении курсов ценных бумаг, которое затронет общий уровень цен, не имеет под собой оснований», – утверждал Фишер буквально накануне кризиса639.

Другой бесспорный, по словам М. Скоузена, авторитет в области экономического цикла: профессор Колумбийского университета и директор Национального бюро экономических исследований У. Митчел, так же как и Фишер был сторонником наступления «новой эры»640. За несколько месяцев до критического поворота в докладе для Национального бюро он писал: «Ключом к пониманию экономического развития последних лет является ускорение, а не структурные изменения… Ситуация складывается благоприятно, энергия движения поразительна»641.

Митчела активно поддерживал профессор Гарвардского университета Э. Гэй642, протагонистами «новой эры» выступало и Гарвардское экономическое общество643. Профессор Принстонского университета Дж. Лоуренс летом 1929 г. провозглашал «Консенсус миллионов людей, суждения которых определяют цены на фондовом рынке, гарантируют нам, что акции не переоценены»644. Профессор Ч. Дайс в книге «Новые уровни фондового рынка» заявлял, что цены акций всего лишь «регистрируют происходящие потрясающие изменения»645.

Редактор ведущего финансового издания Wall Street Journal У. Гамильтон, сторонник теории технического анализа, в октябре 1927 г. в редакционной статье заявлял: «рынок