Вторая мировая война. Политэкономия истории - Василий Васильевич Галин

всеми способами сигнализирует, что деловые перспективы благоприятны и, по-видимому, такое состояние дел будет продолжаться…»646. У. Гамильтон, как и сторонник фундаментального анализа Б. Грэм, автор библии Уолл-стрита Security Analysis, сохранял оптимизм до самого краха647.

Президент рейтингового агентства Moody's Investor Service и издатель Moody's Bond Ratings Дж. Муди, в январе 1929 г. предрекал беспрепятственное движение Америки к беспрецедентному будущему: «Уроки, преподнесенные грубыми финансовыми ошибками, усвоены правительством и финансовыми кругами страны»648. Dun's Review & Modern Industry 5 октября 1929 г. отражал атмосферу уверенности, царившую в деловых кругах: «Не происходит ничего, что указывало бы на начало широкомасштабной рецессии»649.

Правящие круги США активно поддерживали царящую эйфорию. Президент Кулидж в марте 1928 г. называл американское процветание «абсолютно здоровым» и «акции дешевыми при текущих ценах»650. «Нью-Йорк таймс» 16 ноября 1927 г. в этой связи отмечала, что вашингтонская администрация является главным источником новостей о продолжении роста. Гувер продолжал делать широковещательные заявления о здоровье экономики. Даже на следующий день после «черного вторника», когда рынок упал на 100 пунктов, Гувер в обращении к нации заявил: «Основа деловой жизни страны… покоится на здоровом и процветающем фундаменте»651. И несколько месяцев спустя он продолжал утверждать: «Все указывает на то, что худшие последствия краха исчезнут в течение 60 дней»652.

Министр финансов при всех республиканских администрациях 1920-х гг. мультимиллионер Э. Меллон, давнишний союзник Моргана, в сентябре 1928 г. успокаивал: «Нет причин для беспокойства. Прилив процветания будет продолжаться»653. Бывший член правления General Motors Дж. Рэскоб, ставший председателем Демократической партии в августе 1929 г., ездил по стране и рекламировал фондовый рынок под лозунгом «Богатым должен быть каждый»654.

Заявления экономистов или членов Правительства подтверждал личный пример воротил Уолл-стрита – капитанов американского бизнеса, являвшихся крупнейшими апологетами фондового рынка и легкого кредита. Среди них был К. Дюран, президент General Motors655, «J. P. Morgan», «Goldman, Sachs», «Chase»656 и т. д. Ч. Митчелл президент National City Bank of New York игнорировал предупреждения, специалистов даже собственного банка, которые апрельском 1929 г. докладе предупреждали о наступлении «…чрезмерной уверенности, чрезмерной спекуляции и, в конце концов, крахе»657. И даже спустя полгода Митчелл, как ни в чем не бывало, заявлял: «В настоящее время рынки в целом находятся в здоровом состоянии»658. А легендарный Джон Д. Рокфеллер даже после краха утверждал: «В экономической ситуации нет ничего, что оправдывало бы разрушение ценностей, имевшее место на прошлой неделе»659.

Разгул спекулятивной лихорадки поощряли особо благоприятные условия, созданные капитализмом XIX века: «Это был, – как отмечал У. Хаттон, – абсолютно свободный рынок – естественная кульминация позиции республиканцев в вопросах собственности и неприкосновенности рынков, которую они отстаивали на протяжении первых 150 лет существования США»660. В результате, по словам Хаттона, «Вся страна играла в финансовый покер с компаниями в неком казино, которое, как казалось, гарантировало прибыль, пока вы продолжаете активно спекулировать»661.

Говоря о «безудержной спекулятивной оргии»662 на американском фондовом рынке, вновь избранный (в марте 1929 г.) президент США президент Гувер указывал, что «бывают преступления куда более опаснее убийства…»663. Используя методы грубого нажима, Гувер попытался повлиять на банкиров и заставить их поддерживать дешевый кредит для торговли и промышленности, и не подпускать к нему биржевиков. Одновременно Гувер потребовал от президента Нью-Йоркской фондовой биржи обуздать спекулянтов, предупреждая редакторов и издателей об опасных последствиях биржевой игры на повышение. В ответ члены Федерального резерва убеждали президента, что «Финансовой паники больше никогда не будет… Паника невозможна, немыслима»664.

Чем же руководствовалась в своих прогнозах деловая и правящая элита американской нации?

Экономисты мэйн-стрима, апологеты фондового рынка, обласканные в период бума престижными кафедрами, должностями, званиями и т. п., оправдывали крах своих прогнозов непредсказуемостью рынка и несовершенством своих теорий. По мнению же У. Боннера и Э. Уиггина, причина ошибочных прогнозов крылась в изменении приоритетов экономистов новой либеральной эпохи: «Для них экономика – это гигантская машина, не имеющая ни души, ни сердца, ни права, ни справедливости. Вся штука лишь в том, чтобы найти педаль газа. За последние 200 лет профессия экономиста радикально преобразилась. Если бы Адам Смит заказывал сегодня визитку, там стояло бы не «экономист», а «моральный философ»»665.

Истинным протагонистом эпохи стал крупный финансовый капитал, который руководствовался одним принципом – максимализации прибыли, и который за время просперити, благодаря господству радикального либерализма, перераспределил в свою пользу большую часть доходов и национального богатства Америки.

Сторонниками теории «процента» в этой связи указывают, что распределение «прибавочной стоимости» происходит не столько в «сфере производства», сколько в «сфере циркуляции денег», причем именно последняя запускает механизм «патологического развития экономики и денежной массы»666. Инструментом перераспределения «прибавочной стоимости» в «сфере циркуляции денег» являются проценты. Именно они обеспечивают перераспределение капитала, причем по экспоненциальному закону. В результате всё большие суммы денег концентрируются у всё меньшего количества людей[30],667.

Обратной стороной «медали» является экспоненциальное накопление всё большей суммы долга у всё увеличивающегося количества должников, что не может не закончиться всеобщим крахом. Американский экономический историк Дж. Кинг, в этой связи, назвал проценты невидимой «машиной разрушения»668. При существующем финансовом устройстве, предупреждал еще в 1921 г. лауреат нобелевской премии Ф. Содди, экономика неизбежно должна время от времени «уничтожать деньги» в форме финансовых кризисов, нанося тем самым тяжелые удары по реальному хозяйству669.

Представление о масштабах перераспределения капитала давал тот факт, что в промышленности за 1923–1929 гг. производительность труда выросла на 32 %, а средняя зарплата – только на 8 %, зато доходы корпораций выросли на 62 %, а дивиденды – на 65 %670. Верховный суд полностью поддерживал либертарианский подход. Примером мог служить случай 1923 г. Adkins v. Children's Hospital, когда Верховный суд посчитал установление минимума заработной платы неконституционным671.

Вклад Федерального правительства в перераспределение капитала выражался главным образом в проведении политики дерегулирования и последовательном снижении налогообложения личных доходов. Главной движущей силой снижения налогов был министр финансов, миллионер А. Меллон. По мнению Меллона, снижение налогов должно было предотвратить уклонение от них, в результате в абсолютном значении налоговые доходы должны были вырасти[31]. Меллон предлагал сохранить прогрессивную систему налогообложения, но при этом снизить максимальную ставку с 77 до 24 %, а минимальную с 4 до ½%, а так же снизить налог на наследство672.

На основании этой идеи в 1925 г. был принят Revenue Act, который радикально снизил налоги с дохода и наследства. В результате если в 1921 г. доходы свыше 300 000 долл. дали почти 65 % всех налоговых поступлений от подоходного налога, то в 1926–только 20 %. В