АдвокатЪ - Саша Фишер

Значит, чужая расписка была не дверью в чужое дело.

Она оказалась дверью в мой собственный карман.

* * *

*ab initio (лат) с самого начала

Глава 12

Сквозь сон я слышал, как в окно барабанит дождь пополам со снежной крупой. Я кутался в одеяло с головой, но зябкая сырость все равно находила дорогу к моему телу. Когда утреннее небо посерело рассветом, я выбрался из-под одеяла. Как-то размялся, насколько позволял размер моей клетушки. Кожа зудела, чертовски хотелось принять горячий душ и помыть голову. Свет потихоньку заполнял комнату. Под окном натекла целая лужа, стол снова покрылся черной жирной пылью. Сквозь щели в полу можно было изучать содержимое подпола. Потолок в черных потеках. Не то копоть, не то черная плесень. Или и то, и другое сразу.

Чтобы заставить себя выйти во двор к колонке и умыться, понадобилось собрать всю свою волю в кулак — под утро после ночного дождя со снегом ударил еще и легкий морозец. Последнее, что хотелось делать в подобных условиях — это лезть под ледяную воду.

— На кухне согреюсь, — сказал я сам себе, скинул рубаху и, содрогаясь, облился обжигающе ледяной водой. Умыл лицо, пригладил волосы, рысцой вернулся к себе в комнату. Натянул сероватую рубаху, жилетку и сюртук. Поморщился. После починки старьевщиком тот выглядел чуть лучше, но грязь въелась в эту тряпку так, что банальной щеткой ее уже было не отчистить. После холодной беспокойной ночи все эти, казалось бы, мелочи, изрядно раздражали. Это отнимало ресурсы, пожирало мои силы и внимание.

И если в деле Ведерниковой мы продвинулись, более того, оно показало неожиданные и важные грани, то устроенность моего быта менялась медленно. Слишком медленно. В голове словно опять заворочались упаднические «аркашкины» мысли. Хотелось запереться в своей комнате, закутаться под одеялом, и чтобы меня никто не трогал и не дергал.

Делать это я, конечно же, не стал. Тщательно заправил постель, скрыв теплое шерстяное одеяло под обтерханным прежним. Убрал бумаги в сундук, сложил все самое важное в папку, сунул ее в карман сюртука. Оглядел еще раз свою комнатенку. Да, в целом, все базовое необходимое в ней было — кровать, сундук, стол, табурет. Но для бытового комфорта этого было недостаточно. Сифонящее окно неплохо бы закрыть плотной шторой. Пол застелить толстым половиком. Обзавестись жаровней для обогрева и просушивания.

Примерно с этими мыслями я пришел на кухню, прикидывая, где и как мне раздобыть необходимое. Вот только в этот раз я оказался не один такой желающий. Час, видать, был чуть более ранний, так что за столом кроме меня сидели еще двое мужиков, у печи бородатый конюх сушил портянки, источая неаппетитные запахи. Хлюпающая носом Таська сунула мне в руки миску с щами и куцый ломоть серого хлеба.

— А чего это ты, барин, с утра вот эдак вот руками-то размахивал? — толкнул меня в бок один из дворовых мужиков. — Мух что ли гонял?

— Откудова в его хоромах мухи? — отозвался второй. — Там даже комару развернуться негде!

Мужики засмеялись, прихлебывая такие же щи, как и у меня. Один из них беззлобно хлопнул меня по плечу могучей ручищей.

— Да ты не гужуйся, барин, ты ж знашь, что это мы среди своих токмо шутим, — сказал он.

Они снова засмеялись. Понятно было, что своим меня они не считают. Скорее жалеют. И еще этот разговор мне напомнил о том, что приватность у меня мнимая. Замка на двери никакого нет, даже простой щеколды. А окно так и вовсе словно экран, в которое любой любопытствующий может запросто в любое время заглядывать. И не просто может, а регулярно это делает. И каждое мое движение становится предметом активного обсуждения. Не потому что я для них какая-то там важная персона. Просто один из пунктов «информационной программы».

«Знают двое, знает и свинья», — поморщившись, подумал я и машинально коснулся своей рабочей папки сквозь сюртук.

Когда я почти дохлебал содержимое своей миски, явилась отлучавшаяся Пелагея. Ругнулась на мужиков, мол, засиделись уже, нечего лясы точить, работать пора. А когда они, отбрехиваясь, потянулись на выход, наклонилась ко мне.

— Ты бы, барин, тоже поторапливался, — тихо сказала она. — А то там уже Павел ни свет, ни заря, в конторе бушует, орет, что бестолочь, мол, ты, свечку лишнюю что ли извел.

Вскакивать и мчаться со всех ног в контору я не стал. Спокойно доел свои щи вприкуску с горбушкой. Поблагодарил Пелагею и Таську, и только потом направился в контору. Немного странно, конечно, что Пашка сегодня в такую рань на работу явился. Впрочем, после вчерашнего разноса Сергея Аполлоновича, он разве что хвостом не вилял и в рот начальнику не заглядывал.

— А, явился наш маленький стряпчий, — презрительно процедил Павел Ефимович, бросив в мою сторону злой взгляд. — Вон я там тебе работы оставил. Начисто все документы перепиши. И подшей, как полагается.

Сам же он перекладывал перед собой на столе бумаги. Очень знакомые бумаги. Вот он взял в руки расчерченный лист судебной матрицы, долго водил по нему глазами, потом отложил в самый низ папки.

— Фу, школьная забава какая-то, — фыркнул он. — Ерунда на постном масле…

Я подошел к столу, заваленному кучей черновиков прошений, актов и заявлений. Это была текучка работы Павла, причем еще за февраль. Видимо, валялось все, не приведенное в порядок.

— Я занимаюсь делом Ведерниковой, — сказал я спокойным голосом.

— Э, нет, Аркашка, вот тут промашка твоя, — во весь рот ухмыльнулся Павел, будто специально ждал, когда я это скажу. — Теперь ты больше НЕ занимаешься делом Ведерниковой. Назанимался уже.

— На каком основании? — не меняя тона, спросил я.

— «На каком основании», — кривляясь, передразнил Павел. — А на том, что в балаган серьезные дела превращать не надо, вот на каком! Наворотил тут всякой ерунды, а мне разгребай теперь!

— Это не ответ, Павел Ефимович, — сказал я.

— Сергей Аполлонович распорядился, вот на каком основании, — Павел зло зыркнул на меня, будто это я ему подсунул антикварный канделябр и нашептал на ухо в кабак заглянуть. — Так что заруби себе, а длинном носу, Аркашка! Никаких бумаг со стола без разрешения не трогать! Черновики прошений — сначала ко мне! Из конторы высовываться только по моему поручению, ясно тебе?

Он уставился на меня немигающим взглядом. Я невозмутимо принялся аккуратно складывать смятые и пошарпанные бумаги.

— И да, вот еще… — Павел встал