АдвокатЪ - Саша Фишер

— Какую тетрадь? — спокойно спросил я.

— Ту тетрадь, где ты записи всякие ведешь, — нехорошо усмехнулся Павел.

— Это моя тетрадь, — я поднял голову и посмотрел ему в глаза.

— Ах, твоя⁈ — вызверился Павел. — А что еще тут твое? Может быть, стол этот? — он хлопнул двумя руками по столу. — Или может свечи тут твои, а⁈ Книжный шкаф твой? Крыша тоже твоя? — Павел зло прищурился и склонился ко мне еще ближе. — Запомни, Аркашка, ничего твоего здесь нет!

Я пододвинул поближе чернильницу, положил перед собой чистый лист бумаги и один из черновиков. Обмакнул кончик пера в чернильницу, давая понять, что разговор закончен.

Павел еще с минуту нависал надо мной, но потом вернулся за свой стол, и в конторе воцарилась напряженная тишина.

Я выводил буквы на бумаге, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вряд ли Павел Ефимович устроил этот утренний концерт самовольно. Значит разговор о передаче дела случился вчера вне моих ушей.

Когда в контору пришел Александр Сергеевич, я понял, что все так и есть. Он хмуро посмотрел на меня, потом с досадой на Павла. Тот продолжал перекладывать бумаги одной рукой, а в другой держал чашку с кофе.

Потом спустился Сергей Аполлонович, сухо поздоровался и встал за свою конторку, нацепив на нос очки. Павел И Александр шепотом спорили. Павел отпускал язвительные комментарии насчет дела Ведерниковой, Александр глухо огрызался или отмалчивался. Он явно был не в восторге от перестановки, но идти против распоряжения Сергея Аполлоновича все же не решался.

Выбрав момент, когда никто не видит, Александр бросил на меня чуть виноватый взгляд и развел руками. Мол, прости, Аркашка, ничего тут поделать не могу.

Потом Сергей Аполлонович сложил бумаги в портфель, накинул пальто, и, перед тем, как уйти, обменялся с Павлом Ефимовичем многозначительными взглядами.

Следующим контору покинул Александр Сергеевич. Хмурясь и поджимая губы. И мы снова остались с Павлом Ефимовичем вдвоем. Он перекладывал бумажки, а я упражнялся в чистописании.

— Ах да! — дождавшись, когда я почти закончил, будто бы вспомнил Павел. — Поручение для тебя есть от Александра Сергеича. Нужно метнуться за выпиской из метрической книги по делу Ведерниковой.

— А что же он сам мне не сказал? — спросил я.

— Недосуг ему было с тобой лясы точить, своих дел по горло, — отрезал Павел. — Так что давай, гонец «золотые ноги», беги!

— За бумагой и Федька может сбегать, — ответил я, складывая отработанные черновики аккуратной стопочкой.

— Ты не спорь давай со мной! — рыкнул Павел. — Нечего на Федьку перекладывать!

Молчаливый писарь издал из угла фыркающий звук, прикрыл рот руками и сделал вид, что закашлялся.

Я пожал плечами и двинулся на улицу. Странное, конечно, поручение. Будто Пашка специально придуманное, чтобы из конторы меня выпроводить, чтобы заняться своими делами. Что ж, не буду спорить, предоставлю ему такую возможность. Заодно будет шанс проверить, что за игру он устроил.

Дорогу после дождя со снегом развезло еще больше, давешний извозчик-лихач с матюками вытаскивал из лужи свою застрявшую пролетку. Чтобы пробраться и не завязнуть понадобилось обходить эти хляби по стеночке. Зацепился ветхим своим сюртуком за торчащий гвоздь, ткань угрожающе затрещала. Но оценить масштаб повреждений сейчас я не мог, не раздеваться же на промозглом ветру.

У канцелярии, как назло, толпилась небольшая очередь — парочка приплясывающих от холода щеголеватых приказчиков, бородатый степенный купчина из старомодных, молодой посыльный, нетерпеливо мнущий шапку. И когда я подошел, вся эта очередь воззрилась на меня.

— Еще один, — фыркнул купчина. — Не подают сегодня, проваливай.

Приказчики захихикали.

Кажется, именно так выглядит фраза «день сегодня не задался с самого утра». Проторчать на крыльце пришлось еще около получаса, а потом, когда подошла моя очередь, письмоводитель канцелярии долго не мог понять, чего я от него хочу. Мол, никакой Александр Сергеевич Полотно ничего у него не заказывал. Рефлексы Аркашки снова ожили и требовали, чтобы я поджал хвост и вернулся. Но я уже закусился. Павел, видать, на это и рассчитывает, что я вернусь в контору с пустыми руками, и он до вечера будет меня шпынять.

— Мне нужна выписка из метрической книги на Ивана Трофимовича Ведерникова, — четко и уверенно повторил я.

— Вот ведь ты настырный, — насупился канцелярский. — Ладно, сделаю. Завтра придешь, заберешь.

— Прямо сейчас, — настойчиво повторил я.

— За срочность доплата требуется! — нагло оскалился канцелярский. Взгляд его как будто просканировал мой ветхий сюртучок. Несмотря на подшитые отвороты, сильно лучше он не стал. Я молча достал из кармана мелкую монетку.

— Сначала выписка, потом деньги, — сказал я.

Канцелярский горестно вздохнул, оторвал свой тощий зад от стула, вытащил с полки толстую метрическую книгу и заскрипел пером.

Когда я вернулся, Павла в конторе тоже уже не было. Один только дежурный писарь сидел над регистрационной книгой. Что ж, тем лучше. Я отдал ему выписку и направился в свою каморку. Во-первых, мне надо было проверить, насколько сильно я порвал свой сюртук, а во-вторых, по дороге обратно у меня возникло одно подозрение, которое мне очень хотелось проверить. Возможно, Павел не просто так отправил меня по несуществующему поручению. Возможно, ему зачем-то было нужно, чтобы я отсутствовал в доме…

Я остановился на пороге своей комнаты и внимательно осмотрелся. Первым делом открыл крышку своего сундука-кровати, чтобы проверить свою «сигнализацию». Привычка, впитанная еще в прошлой жизни — оставлять приметные «маркеры», на котрые обыскивающий не обратит внимания. Длинную нитку петлей, клочок бумаги под определенным углом. Что ж, вещи трогали. Нитка исчезла вовсе, бумажка свалилась. Впрочем, хватало и других свидетельств постороннего вмешательства. Нет, ничего здесь не было перевернуто вверх дном. Но рубаха свернута небрежно, угол торчит. Табурет сдвинут к окну. И в воздухе все еще витает едва уловимый запах едкого парфюма, которым Павел заливает себя с ног до головы.

Вещи были сложены так, будто некто (на самом деле, понятно, кто, конечно) старался все вернуть на свои места, но не сильно преуспел. Нашел он, конечно, немного. В сундуке под сменным исподним оставались только серые листы с пометками по делу Ведерниковой и самым первым бытовым списком покупок. Все важные записи я теперь носил при себе в папке. Я и в прошлом своем времени не был склонен разбрасывать важные документы.

Тут в коридоре скрипнула половица. Я распахнул дверь и оказался нос к носу с испуганной Таськой.

— Ой! — взвизгнула она и попыталась убежать. Но я удержал ее за руку.

— Настасья, стой, — сказал я. — Ты что здесь делаешь?

— Матушка велела полы помыть, — сдавленно пискнула она, заливаясь краской по самые