Шелк и кровь. Королевская жатва (Книга 1) - Анна Сергеевна Платунова

— О, как мило, последняя трапеза приговоренного, — промурлыкала я.

Меня неудержимо несло, но пока выдержка Корвина его не подвела. Он молча указал на кривые ломти хлеба и ветчины. Есть ли смысл упираться и отказываться от еды? Никакого! Казнят меня в любом случае — на голодный желудок или на сытый.

Я с трудом подвинула тяжелое кресло к столу, Корвин наблюдал, как я с ним сражаюсь.

— Не проще было бы сделать наоборот? — холодно поинтересовался он.

Тьфу, пропасть.

— Не проще! — отрезала я и вцепилась зубами в ломоть, как дикий зверь.

Ситуация, в которой мы оба оказались, была до абсурда нелепой, если подумать. Уголок моих губ непроизвольно дрогнул в улыбке.

— Есть повод для веселья? — сухо уточнил Корвин, очевидно, решая, не тронулась ли я рассудком.

— О, их тысяча! — беззаботно откликнулась я с набитым ртом. — Мои руки и ноги не связаны. Я помылась. Мне тепло. Я ем! Вот оно, счастье! А у тебя как дела, мой генерал? Уже все провинции перешли на сторону новой власти или кто-то еще сопротивляется?

Единственным ответом Корвина стал его острый взгляд. Интересно, если я сейчас спляшу вприсядку, удастся ли мне вызвать улыбку на этом застывшем лице? Или Корвин вообще разучился улыбаться?

О Творец, как же хорошо, что не нужно больше притворяться — ни служаночкой Мелли, ни студенткой Арин Торн, а можно быть собой — принцессой-колючкой Рин!

— Для Жатвы уже все готово? — продолжала болтать я. — Впрочем, отец всегда ответственно подходил к развлечениям, так что генералу Дирку и иже с ним особо не пришлось стараться. М-м-м, я бы назвала ее Жатва Отребий, как тебе? Ну, ты понимаешь, в противоположность Королевской Жатве.

Я наклонилась вперед и заговорщически прошептала:

— Ты пойдешь любоваться? Даже немного жаль, что меня там не будет, ух, я бы постаралась тебя не разочаровать, генерал!

Я широко улыбнулась, глядя на закаменевшее, но все еще невероятно красивое лицо Корвина. Получится ли сорвать с него эту маску? Так хочется… Хоть одну живую реакцию! Пусть наорет на меня, но не сидит как истукан.

Сейчас он сорвется!

— Сколько ты сегодня спала? — вместо ожидаемого возмущения спросил Корвин.

Проклятие, портит мне все веселье!

— Сон! — фыркнула я. — Кому он нужен! Сон для слабаков!

— Понятно, — глухо произнес мой…

Кто мой? Тюремщик? Обличитель? Причина моей будущей бесславной смерти? Подсознание нашептывало совсем другое слово, но кто бы стал слушать дурацкое подсознание!

— Чего тебе понятно?

Само собой, вопрос остался без ответа, кто бы сомневался? Корвин несколькими глотками допил чай, отставил кружку, встал и откинул крышку своего армейского сундука. Он выкинул из него на пол тяжелый бушлат, какую-то металлическую коробку, а следом достал круглую жестянку.

Наступил мой черед подозрительно щуриться. Корвин отвинтил крышку, и воздух наполнился ароматами горьких трав и чем-то специфическим, лечебным. Корвин продемонстрировал мне содержимое: сероватую мазь, отливающую перламутром, что явно намекало на то, что в состав добавили и магические ингредиенты.

— Это заживляющий бальзам, — объяснил он мне, как дитю малому. — Я оставлю тебе его, нанесешь на синяки, ссадины и порезы. Потом ложись спать.

— Вот это мы добряки! — ахнула я и залилась дурным смехом — что же, следует признать, бессонная ночь на пользу рассудку не пошла. — А вот не буду. Зачем? И на казнь пойду в этой прозрачной одежде, спасибо Лиззи! Пусть все видят, как новая власть обращается с девушками!

— Ты не девушка. Ты — наследница престола, Рианна.

— А, точно? — Я наивно поморгала. — Я и забыла!

Корвин застыл с открытой баночкой в руках, прожигая меня взглядом. Но новая Рин, бесшабашная и бесстрашная, Рин, которой больше нечего было терять, ответила ему беззаботной улыбкой. Я выпростала из складок ткани руку, мимолетно удивилась тому, какая она бледная, тонкая и как отчетливо виднеются на белой коже багровые синяки. Корвин, конечно, тоже увидел, нахмурился.

— Тебе надо, ты и мажь.

— Ненормальная девчонка, — прошипел мой бравый генерал.

Однако в голову мне жестянкой не запустил, наоборот, зачерпнул двумя пальцами мазь, сел на подлокотник кресла, взял протянутую руку за запястье.

От осторожного прикосновения пальцев все маленькие волоски на теле встали дыбом. Давно забытое чувство всколыхнулось в душе. Проклятие — проклятие! Зачем на меня так действует его присутствие!

Не я ли сама, и часа не прошло, тряслась от ужаса, что Корвин дотронется до меня? Я и сейчас тряслась. Но вовсе не от ужаса.

Там, где на кожу ложился тонкий слой снадобья, боль переставала пульсировать, синяки светлели на глазах. Я вытащила вторую руку. Портьера сползла с плеч. Я откинулась на спинку кресла, раскрывая шею и ключицы, и не сомневалась, что прозрачная ткань сорочки мало что прятала от взгляда. Я старалась не смотреть на Корвина, а он старался не смотреть на участки кожи,не покрытые синяками. Я почти засыпала, блуждала где-то на грани. Усталость брала свое.

Корвин провел указательным пальцем по синяку на ключице, и мои глаза сами собой распахнулись, как бывает, должно быть, от удара молнии. Его лицо так близко, как когда-то… Когда он целовал Мелли, когда он любил ее всем сердцем.

Не знаю, что со мной приключилось и как так вышло, что руки сами собой обхватили Корвина за шею, а губы потянулись к губам. О, этот аромат опасности, костра и похода…

Я все равно завтра умру, какая разница, как я проведу последнюю ночь?

Неотвратимость смерти, оказывается, дарит невероятную свободу.

Сейчас, вот сейчас он оттолкнет меня. Миг, другой… Корвин не отвечал на поцелуй, но и не отстранялся. Он вцепился в спинку кресла над моей головой, стиснул ее так, что каркас заскрипел, а сам коротко застонал. Прикусил мою приоткрытую губу. Нежно. Сладко. Провел языком по гладкой внутренней стороне.

Оттолкнулся изо всех сил, чуть не опрокинул меня вместе с креслом. Распрямился. Он смотрел на меня горящими глазами, стиснув кулаки, да так, что костяшки побелели. А я… Старалась дышать, а воздуха все равно не хватало. Я распласталась на кресле, лишь едва прикрытая одеждой. Ее и одеждой-то не назвать.

— Борешься с собой? — прошептала я с вызовом.

Когда Корвин велел привести меня в свои покои, он явно не подразумевал подобного завершения беседы.

— Боишься? Мой поцелуй