Не водись с фэйри. Оковы любви - Елена Кара

Толпа ревела и бесновалась, требуя продолжения.

Я попыталась подняться, но сил не было. Колено соскользнуло на кровавой жиже, и в этот момент я услышала тяжёлое, хриплое дыхание и цокот когтей по льду.

Гончие уже были здесь.

Я подняла голову. Сверху, сквозь толщу льда, на меня смотрели десятки горящих восторгом глаз, лёд пел, и с каждой нотой музыка становилась всё громче.Дорогие читатели!Хочу представить вам замечательную историю нашего литмоба

Элина Амори Пленница мёртвого двора

Глава 23

Глава 23

Я стояла на трясущихся коленях, чувствуя, как из меня медленно вытекает жизнь. Алая кровь, капля за каплей, растекалась по ледяной глади, рисуя причудливые узоры на безупречно белом снегу. С каждым ударом сердца красный цветок распускался всё шире, забирая последние силы.

Прозрачная твердь под мной помутнела, окрасившись в багровые тона, и я чувствовала, как вместе с каждой каплей крови тает и моя воля.

Цокот когтей был уже совсем близко, и я видела три пары горящих синим пламенем глаз, несущихся ко мне из тоннеля.

Время замедлилось. Шум толпы сверху стал глухим, словно я находилась под водой, и сквозь этот гул я снова услышала пение льда.

Если раньше оно казалось мне враждебным, то сейчас, когда силы покидали тело, а разум затуманивался болью, я услышала в нём структуру. Это была не просто музыка. Это был вопрос. Лёд спрашивал: «Кто ты? Почему ты сопротивляешься? Откуда ты пришла? Чего ты хочешь?».

Алая горячая кровь пульсирующими толчками вырывалась из ран, растекалась по льду, заставляя меня холодеть от ужаса. Я умираю? Неужели это всё? И больше ничего не будет? Я никогда не увижу солнечного света? Я никогда не почувствую тепло? Я так замёрзла!

Руки и ноги словно превратились в култышки, и я их уже не чувствовала.

Время замерло. Ведущая гончая зависла в прыжке, и тут я вспомнила слова Дориана: «Кровь фэйри поможет тебе».

Но как? Как она может мне помочь?

Я не чувствовала себя фэйри. Я простая девчонка. Или нет?

Во мне течёт древняя кровь этих страшных существ.

Но что имел в виду Дориан, когда сказал, что кровь фэйри поможет мне?

Гончая, ведущая стаю, приземлилась, припала к земле, готовясь к последнему броску. Пасть раскрылась, обнажая несколько рядов мелких и острых, как иглы, зубов.

У меня не было оружия. Не было сил бежать. У меня была только кровь бессмертных и умирающее тело.

Лёд пел всё громче. Гончая подобралась, и я поняла, что сейчас она бросится.

«Ответь ему», — шепнул внутренний голос, похожий на голос Дориана.

Я медленно опустила руку в лужу крови и закрыла глаза, перестав сдерживать дрожь, перестав бояться боли. Я сосредоточилась на музыке, на виолончельной ноте, которая требовала ответа.

Я открыла глаза, и из горла вырвался хриплый, ломающийся звук. Одновременно с этим я совершенно не думая о последствиях, бесстрашно схватилась окровавленной рукой за ближайший ледяной шип, торчащий из стены.

Лёд под моими коленями дрогнул.

Агрессивная трель оборвалась. Наступила тишина. Гончая замерла, её синие глаза полыхали.

Я продолжила петь. Голос крепчал, становясь чище. Кровь на льду и на руке начала светиться слабым сиянием. Свет пополз по трещинам, оплетая мои ноги, поднимаясь по стенам.

Шипы, торчащие из стен, начали медленно втягиваться обратно. Лёд больше не хотел убивать. Он узнал родную кровь. Он пел и разговаривал со мной.

Сверху, на трибунах воцарилась тишина. Фэйри не смеялись, молча наблюдая за мной.

Ну как же! Жертва, которая казалось, уже обречена, не бьётся в истерике, взывая о помощи. Она поёт!

Гончая зарычала, но её рык потонул в нарастающем гуле льда. Пол подо мной начал менять форму. Лёд вздыбился, создавая между мной и тварями прозрачную стену.

Теперь меня защищала ледяная преграда. За ней, рыча и царапая поверхность, бесновались гончие. Но момент нападения был упущен, и теперь, как они не старались, у них не получалось пробиться.

Я посмотрела вверх, сквозь толщу льда, ища серебряные волосы Дориана. Он стоял у самого края, и даже отсюда я поняла, что он внимательно за мной наблюдает.

Гончие бесновались, скребя когтями прозрачную поверхность, оставляя на ней белые царапины. Но преграда держала.

Я попыталась подняться, но мир тут же поплыл перед глазами. Головокружение накатило тяжелой волной, заставив меня снова рухнуть на колени. Я жадно хватала ртом воздух, пытаясь унять тошноту. В правом плече торчал ледяной шип, а в левой ноге, чуть выше щиколотки, чернело оперение стрелы. Древко было воткнуто под таким углом, что не цеплялось за вторую ногу, позволяя мне идти, но сейчас сил не было даже на это.

Я схватилась за древко и дёрнула. Боль обожгла такой ослепительной вспышкой, что я зашипела сквозь зубы, разжимая пальцы. Нет. Сама я её не вытащу. Руки предательски дрожали, силы иссякли.

Тогда я уперлась ладонью в пол, обхватила древко у самого основания и в отчаянии надавила вниз, пытаясь переломить. Раздался сухой треск. Стрела сломалась. Острый обломок остался внутри, но хотя бы конец стрелы перестал мешать.

Я перевела дыхание и посмотрела на плечо. Ледяной шип, залитый кровью, вошёл почти весь и сидел так глубоко, что вытащить его я бы не смогла при всем желании, просто не за что было ухватиться. Но я уже знала, что делать.

Я закрыла глаза, собирая последние крохи воздуха в легких, и тихо, надрывно пропела. Одна-единственная дрожащая нота, вибрирующая в самой груди. Это была мольба о помощи, обращенная к поющему льду.

Лёд отозвался. Воздух вокруг мгновенно стал ледяным, отчего у меня клацнули зубы, а тело затряслось, как в лихорадке, но я не остановилась, продолжая петь.

Через секунду послышался тонкий хрустальный звон. Шип в плече завибрировал в такт моей песне. Поющий лёд услышал меня: он мягко, почти осторожно вытолкнул чужеродный предмет из раны. Шип со звоном упал и тут же рассыпался льдинками, освобождая меня от мертвящего холода.

Кровь так и не останавливалась, она продолжала течь, стекала по ноге, капая на стерильную белизну ледяного пола. Удивительно, но каждая капля падала с тихим музыкальным звуком, перекликаясь с замирающим эхом моей песни.

Я подхватила мотив, добавляя в него вибрирующие обертоны. Лёд отозвался мгновенно и подхватил мелодию сначала тонким, почти не слышным гулом, а затем включился в композицию, превратившись в гигантскую резонирующую пластинку. Он запел ещё громче, его голос был пронзительным