Заплати за любовь - Екатерина Ромеро

Я киваю, а после слышу, как хлопнула входная дверь. Кажется, Паша из дома вышел. Или нет, о боже…

Вскочив с дивана, вижу Викинга. Оказывается, он дома был, на работу не уехал и теперь стоит на крыльце, жадно затягиваясь сигаретой.

Вадим слышал. Слышал, что я тут наговорила. Как жаловалась на него.

Глава 30

Вадим не приезжает до позднего вечера. Впервые так делает, и я не знаю, что думать. Снежка с Пашей давно уехали. Встреча с подругой немного успокоила меня, но понимание того, что Викинг слышал, как я тут жалуюсь на него и изливаю душу, не дает успокоиться.

Я сказала Снежке, что живу здесь как в тюрьме… зачем? Я же добровольно пришла сюда, это была сделка, на которую я согласилась, так что теперь мне не нравится? И почему я так хочу увидеть Вадима и одновременно с этим мне страшно? Страшно увидеть его реакцию, он ведь может разозлиться, и тогда… Не хочу думать.

Когда пробивает двенадцать ночи, я не выдерживаю и набираю Вадиму. Он отвечает не сразу и предельно сухо:

– Я слушаю.

– Уже поздно. Вы приедете домой?

– Приеду. Ложись спать, Анна.

“Анна” – впервые меня так назвал, точно оплеуха, как-то жестко, с арктическими нотами. Викинг, конечно же, все слышал, и что теперь будет – я не знаю. С кем он сейчас, я тоже не знаю. А вдруг он с женщиной?

Мы ведь женаты, или это не считается? Мы такого даже не обсуждали, но я думала… не знаю, я думала, что никого больше в нашей семье не будет, пусть брак и фиктивный, все равно.

Утром меня будит звук его шагов, но, когда я спускаюсь, Вадим уже уехал на работу. Он впервые не зашел ко мне, впервые не спросил даже, как у меня дела.Весь день какой-то тревожный. Живот то и дело тянет, потому, выпив мятного чая, я засыпаю, не дожидаясь Суворова.

Я хватаюсь за телефон, чтобы позвонить и услышать Суворова, но быстро отметаю эту идею. Он не хочет ни видеть, ни слышать меня. Мы не ссорились, просто… он услышал то, что я наговорила Снежке, но это не тюрьма. Я не в тюрьме, я так не думаю, не знаю даже, почему так сказала Снежке. Наверное, я хотела, чтобы меня кто-то пожалел, хотела выплакаться.

Есть еще кое-что. На кухне я нахожу еще теплый завтрак и небольшой пакетик на столе. В нем коробочка, внутри которой маленькие золотые сережки в виде фиалок. Такие нежные и красивые, еще с этикеткой, и, осторожно закрыв коробочку, я все складываю в пакет и оставляю как было.

Кажется, Вадим кому-то подарок купил и забыл. Так спешил уйти из дома, чтобы не пересечься со мной, что даже не взял с собой эту вещь.

Интересно, для кого эти сережки? Наверное, для его сестры Стеши. Да, Вадим упоминал о ней. Возможно, у нее день рождения или он просто захотел порадовать сестру.

Я беру свой завтрак на поднос и прячусь в спальне, прихватив по пути книжку. Кажется, теперь мы так и будем жить. Даже не разговаривая.

***

Я слышал ее. Не хотел, но прирос в углу за дверью, когда услышал от Нюты свое имя. Она так плакала, когда говорила о нас. О том, как ей хреново жить со мной, как она мучается и страдает. Она назвала этот дом тюрьмой, а я, видать, палач для нее, что просто вывело из себя.

Она мне этого не говорила ни разу, а подружке своей выложила, точно на исповеди, все. Я хотел поддержать Нютку, привез ее однокурсницу, но сделал только хуже. Себе. Лучше бы я этого не слышал и не знал, не понимал, что она на самом деле чувствует рядом со мной.

Мне стало херово, аж больно внутри. Мучается она со мной тут, терпит, боится, и, кажется, хоть месяц, хоть год пройдет, ни хера не изменится, один хрен.

Я тоже себе брак не так представлял, но я думал, думал… неважно. Ни хера не выходит, и я вышел за дверь, чтобы больше этого не слышать. Захотелось курить и нажраться, но последнего позволить себе не мог. Сегодня куча дел, но теперь я хотя бы знаю, как хуево Нютке здесь живется. Со мной.

– Че там, Вадим, порядок?

– Паскудно.

– Почему?

– Потому что моя беременная жена считает, что живет здесь со мной, как в тюрьме, насильно.

Пашка покачал головой. Он, конечно же, понимал, каково нам, а я не знал уже, что мне делать.

– Вадим, скажу банальщину: извинись.

– Она не простит. Ни за что не простит!

– И что? Ты счас не психуй, а послушай дядю Пашу: все равно извинись, не то вы себя окончательно закопаете.

– Давай тут на контроле, Паш.

Я вытер слезы и погнал на работу. Мне стало херово как никогда. Нюта не была готова ни к браку, ни тем более к ребенку. Она слишком молодая и, похоже, никогда меня не простит. Так и будет шарахаться всю жизнь, но тогда почему она ревела и говорила, что я ее не трогаю?

Почему плакать хоть из-за этого-то теперь? Не этого ли она хотела, я не знаю. Вот как ее понять? Дурдом «Ромашка», блядь.

До вечера я на работе и впервые домой не спешу. Не хочу сорваться и наговорить ей лишнего, вспылить.

Это на работе мне легко пацанов своих строить, потому что это двухметровые бугаи, а дома Фиалка моя хилая беременная, и я не знаю, не хочу скандалов, на это сил просто нет.

Нюта носит моего ребенка, но это все не только для малыша. Неужели не видит? Не понимает… нет, конечно. Нютка во мне только насильника видит, потому и ревет, хоть мне и не показывает.

Молчит обычно, я даже ни разу не видел ее улыбку за все это время! Задумчивая, тихая, спокойная. Либо грустная, забитая, переживающая о будущем.

Не знаю, как оказываюсь в ювелирке. Ноги сами как-то сюда принесли. Хочется Нюту порадовать, и нахожу эти сережки. Золотые фиалки с фиолетовым камнем, маленькие гвоздики под ее цвет глаз, они ей идеально подойдут.

Покупаю и утром оставляю на столе. Думаю, приеду, наденет уже, хоть как-то порадуется, но хрен там. Вечером возвращаюсь, а мой подарок не тронут, точнее, вижу, что открывала, но сережки на месте.

Не