Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Я тебе, козлиной бороде, все лето господ продавала, а ты это на чем на прощанье отъехал! – вопит в мелочной лавке полупьяная растрепанная кухарка, обращаясь к мелочному лавочнику. – Я ему господ продавала, а он на-ко-ся, полтинник да фунт кофию отвалил! Ведь ты, бесстыжие твои глаза, по моей милости семь душ нашего семейства замазкой какой-то вместо хлеба кормил, а я господскую брань да попреки на себя принимала и на все твои воровские проделки сквозь пальцы смотрела. Ты и обвешивал, ты и обмеривал, а я смотрела и молчала. Так такую-то ты мне за мою доброту благодарность!

– Успокойтесь, госпожа кухарочка, никому больше нонешним летом при отъезде не давали. Всем средственным кухаркам одно положение, а тем, которые ежели из мелких семейств, то и еще того меньше, – лукаво отвечает из-за стойки мелочной лавочник. – Полтина, ей-ей, – это уже у нас положение…

– Плевать я хочу на твое положение! Меня из-за твоих мошенничеств чуть с места не согнали. Барыня прямо сказала: Акулина, бери в другой лавке, а этот мерзавец пусть почувствует; однако я тебе до самого отъезда осталась верна. Тьфу! Вот тебе что от меня на прощанье! Да отсохни нога моя, ежели я будущим летом хоть на копейку чего-нибудь в твою лавку купить приду!

– Потише, госпожа кухарочка, а то неравно печенка с сердцов лопнет!

– Силой меня сюда барыня покупать посылай, так и то не пойду! Так уж ты и знай на будущее лето!

– Десять раз тебя с места сгонят до будущего-то лета.

– Меня? Меня? Ах ты, пес шелудивый, ах ты, христопродавец ярославский! – подбоченилась кухарка. – Да как ты смеешь мне такие грубианские слова!

– Ты мне грубианские слова, и я тебе грубианские. Конечно же, с места сгонят. Ведь ты, как сорока, по местам прыгаешь.

– Как меня могут согнать, коли моя барыня, можно сказать, моя первая подруга мне и мы с ней душа в душу живем.

– Не с первой ли своей подругой ты сегодня и глаза себе налила? Ну, иди-иди! Нечего тебе тут кричать да лаяться. Даден тебе кофий, дадено тебе кухарочное положение на руки и проваливай подобру-поздорову, – сказал мелочной лавочник и взял кухарку за плечи.

– Только тронь! Только тронь! – взвизгнула она. – К мировому-то я дорогу знаю. Нам не привыкать стать судиться! Ступня-то у меня не купленная. И не таких, как ты, я у мировых-то засуживала. Полковника даже один раз, мой милый, засудила.

– Ну и засуживай, а здесь кричать не модель. Здесь место публичное. Тут народ за покупками ходит. Много будешь куражиться, так я и за городовым пошлю.

– Так не дашь рубля за мои летние покупки на прощанье? – спросила кухарка.

– Отпущена тебе полтина с фунтом кофию, и проваливай.

– Срамись, бесстыдник! Рыбак с бадьей на голове ходит, да и тот мне от всей своей бедности двугривенный дал. Огородник в возу ездит, и тот тридцать копеек дал, чтобы я его на будущее лето не забыла.

– То рыбак с огородником, а это мы… – стоял на своем мелочной лавочник. – И из каких доходов нынче летом рубли-то раздавать? Две недели господа супротив своего положения на дачах не выжили. Вишь, ведь вас всех как поганым помелом после пятнадцатого августа с дач помело.

– Двумя неделями раньше выезжаем, так зато ты все лето по полкопейке лишнего за каждый фунт хлеба с меня брал, да я молчала же. Рядом у твоего соседа в лавочке хлеб по три с половиной копейки, а я у тебя по четыре брала. Эх, вы! По весне улещал всякими словами, чтобы я у тебя товар во время лета забирала, а по осени полтинник жилишь. Вот уж подлинно, что тонешь, так топор сулишь, а вытащат, так топорища жаль. Так не дашь мне сейчас еще полтинник? – снова спросила лавочника кухарка.

– Не дам.

– Ну и подавись им, бесстыжие твои глаза. Тьфу!

Кухарка еще раз плюнула и вышла из мелочной лавочки.

После заседания в суде

Стемнело, и в квартире купца Амоса Тихоновича Слепородова зажгли лампы. Часы с кукушкой прокуковали семь.

– Маменька, что же это такое? Семь часов, а папеньки до сих пор дома нет. Уж не засудили ли его там, в суде-то, и самого?.. – испуганно говорила старшая дочь, обращаясь к матери. – Ушел судить и вдруг…

– Тьфу! Тьфу! Тьфу! Типун бы тебе на язык… – плюнула мать, пожилая женщина. – И что это у тебя, Клавдинька, за манера всегда, как ворона, каркать да беду накликать! Отца вызвали в суд, чтоб самому ему других судить, а она вдруг: не засудили ли его самого!..

– Ничего тут нет удивительного, ежели кто его нравственность знает. А вдруг перед судом зашел да выпил? Ведь тогда, сами знаете, на него на рубль веревок мало. Он не посмотрит, что это суд, а не трактир.

– Стыдись, срамница, так про отца говорить.

– Да ведь ежели бы случаев таких не было… А то долго ли до греха…

– Молчи, тебе говорят! Человек отправился в суд присяжным заседателем заседать и вдруг…

– Отправился заседать в суд, а заседал в трактире, явился в суд хвативши, ну и…

– Ежели ты не замолчишь, ей-ей, в космы вцеплюсь!

– Вот и у них такая же буйственность. Вас два сапога пара. Только ведь дочь-то от вас всякое ругательство стерпит; ну а какой-нибудь адвокат, да еще на суде и при всей публике, сейчас за ругательные слова притянет. А для папеньки мудрено ли выругаться? Особливо ежели он рюмок шесть-семь…

Мать совсем опешила. У нее даже и голос дрогнул.

– Ну, вот ты меня теперь и в сумнение ввела. Фу, даже ноги задрожали! – пробормотала она и села. – Тебе не терпится, коли ты видишь, что я в спокое. Ну, статочное ли дело…

– Отчего не статочное? – не унималась дочь. – Вы знаете, как он этих самых адвокатов не любит, с тех пор как с него наш приказчик Андрей через адвоката свое жалованье и неустойку взыскал. Другого я названия у них адвокату нет, как брехунец да ябедник, черту праведник. Сказал такое слово какому-нибудь адвокату, а тот сейчас протокол, да и засудили его. И вот теперь, может быть, папенька в тюрьме сидит.

– Пошла-поехала! Соври еще что-нибудь. Ах, какая ты девушка наказательная!

– Да ежели меня беспокойство берет? Ведь он мне отец.

– Ну и беспокойся одна, а зачем же на людей-то мнительность наводить… А мне вот впору теперь хоть сына за ним в суд посылать после твоих разговоров. Не послать ли Герасю?..