Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов

Обряд мог требовать определенного числа участников: семь, двенадцать, тринадцать.

Под Рязанью при опахивании разыгрывали сценку изгнания болезни. Один участник наряжался колдуном и делал вид, будто убегает, другие кричали ему вслед: «Один колдун побежал, побежим за ним!» — и для устрашения хлопали вслед кнутом и стучали палками[454].

Могли читать заговоры по ролям. Одна женщина кричала: «Холеру пашу!» Другая подхватывала: «Смерть кошу!» Третья: «Свечой свечу!» Четвертая: «Ладаном лажу!» После чего вступал хор: «Выходи, смерть, из нашего села, из каждого двора»[455].

Число опахиваний тоже было изменчивым. Чаще проводили только один круг, но не всегда. Могли опахать деревню тремя кругами за один раз или трое суток делали по одному кругу — в таком случае каждое действие могло разворачиваться по своему сценарию: например, первый круг опахивали на лошади, второй на молодом крестьянине (в обряде участвовали только мужчины), третий на женщине[456].

Даже соха и плуг не были обязательными элементами. Обряд мог обходиться без них.

Пензенскую деревню глухой ночью объезжала сидящая на кочерге старая дева в сопровождении певших духовные стихи женщин, к тому же погонявших ее костылем[457]. На Урале два человека скакали верхом на кочергах, за ними шли крестьяне и метлами заметали «следы болезни»[458]. В Тульской губернии девушки и вдовы ночью без сохи просто обходили село, выкрикивая тот же заговор, что и при опахивании: «Смерть! Смерть! Иди вон из закуты, из двора, из Березовца села. […] Иде это видана, иде это слышана, чо девушки пашут, удовушки сеют; рассевают, пяском засыпают. Када пясок узайде, тада смерть к нам узайде»[459].

Могли пахать сразу двумя сохами. Бывало, одна соха двигалась в начале процессии, вторая — в конце[460] или же две сохи ехали навстречу друг другу вокруг села[461].

Некоторые участники шли с иконами, но могли нести и что угодно: череп или хлеб и соль[462].

Опахивание не всегда шло по кругу. Борону могли водить изгибами, оставляя за кругом пораженные болезнью дома, или (для устрашения духа болезни) проводили плугом по главной улице через всю деревню. Если народ не сумел договориться об общем опахивании, наиболее инициативные крестьяне опахивали собственный двор или улицу.

Наконец, могли опахивать не здоровые, а зараженные дворы, как бы запирая заразу внутри. В Вологодской губернии их объезжали голышом на клюке и тайком, чтобы хозяева не узнали[463].

Разумеется, не существовало изначального обряда опахивания, который искажался бы в вариантах. Варианты были равноценны, а обряд характеризовался крайней пластичностью, как и многие другие сложные обряды. В нем не было обязательных и постоянных элементов. В лучшем случае можно говорить о наиболее часто повторяющихся деталях.

Опахивание в Иркутской губернии. Иллюстрация из журнала «Всемирная иллюстрация». Неизвестный художник, № 104, 1870 г.

Из личного архива автора

Насколько позволяют судить источники (в первую очередь газетные), обычно опахивали сразу всю деревню по окружности, ритуал проводили тайно и ночью, пласты земли укладывали в сторону от домов, в опахивании участвовали преимущественно незамужние крестьянки (девушки и вдовы), которые шли босиком, с распущенными волосами, тихо читая заговоры и молитвы.

Больше всего историй об опахиваниях связано с южными и поволжскими губерниями. Картина наверняка искаженная: именно эти места в основном страдали от холеры и за ними пристально следила пресса.

Редкие упоминания есть для северных губерний и Сибири.

Почти все сообщения об опахиваниях краткие.

Не будет лишним процитировать небольшую художественную зарисовку, написанную в начале XX века. В ее основу, вероятно, положены холерные опахивания 1910 года, когда разгоралась последняя крупная эпидемия холеры в России.

Часов 11 ночи. Из разных изб деревни выходят на улицу девицы, босые, в одних ночных белых сорочках, с распущенными волосами, которые космами висят по лицам… Одни с хихиканьем, а некоторые и с большим страхом, собираются к намеченному заранее плугу. Шесть или семь из них изображают лошадей и берутся за оглобли, а одна является пахарем. Они осторожно увозят чужой плуг за деревню и начинают «пахать» — опахивать деревню, держа направление на восток, «встречу солнца». Пласт отваливают от деревни. Они охватывают кольцом всю деревню, со всеми постройками. Вперед идет девица с иконой и богоявленской зажженной свечкой. Она читает молитву от холеры: «Избавь, Господи, от болезни и скорби всех православных христиан, пасности (т. е. опасности) и вольного воздуху…»

Тяжело бедным. Пот так и льет градом. Взмокли белые сорочки.

— Да тащи, Сашка, чертовка, — кричит одна. — Неужто мне одной переть?!

— Да я, дура, и то пру! Ты сама-то лодыря валяешь…

— Ну, ну, вы! Прямо, дуры, надо, — покрикивает «пахарь». — Вот я вам, курвы экие, дам!.. Али всыпать…

— А ты свое дело знай!.. Что у тебя плуг то ныряет, а то так верхом. Рази так можно, дура.

— Болтает плугом из стороны в сторону!

— Видала, чай, как мужики-то пашут.

— Лезет тоже! Бралась бы за оглобли коли…

С шумом и гамом обрушиваются «лошади» на «пахаря».

— А ты, дура-матушка, — слышится голос, — не бахвалься… залягаем: и-го-го!..

— Ну, ну, ворочай. Поглубже пласт-от заворачивай, чтобы не перешла «она», али бы ветром не перенесло. Мне баушка сказывала… дура…

— Не учи, сами знаем. Эх вы соколены!..

— Что ты, Катька-дура, в сторону-то прешь. Чай, чижало, так-то, дура.

Брячит, визжит плуг. Вертятся около оглобель импровизированные лошади. Визжат, смеются, гомонят. Медленно, с трудом, с остановками, а все же подвигается дело.

Пласт ложится хоть и неровный, а основательный.

Эта фантастическая группа к утру, приблизительно к часу ночи, заканчивает свою работу.

Едва дыша от утомления, утирая лица подолами рубах, с громадным удовольствием глядят на белеющую борозду.

— Надо быть, что все как следует… дуры.

Ну, уж теперь не пропадет!

— Слава тебе, Господи! Привел Господь и нас послужить православному миру!.. Дуры…

Крестятся. Смеются.

— Смотрико-те, девоньки, а мы ведь ровно ведьмы… дуры. Косматы. Мокрешеньки… Головушка!..

— Плуг-от здесь, што ли, бросить?

— На вот, на место надо, поди…

Все в порядке. Все. И плуг убран.

Утром крестьяне видят, что в эту ночь произошло чрезвычайно важное.

Крестятся. Вздыхают с облегчением.

— Спасибо девушкам… Здорово заорали… Правильно!..

— Это ведь поважней, чем «не пей,