Наладчик 2 - Василий Высоцкий

Бой начался. Это не было похоже на драки в кино. Это была короткая, страшная мясорубка.

Мои пацаны ударили первыми. Они применяли всё то, что я вколачивал в них месяц в грязном подвале.

Кабан принял на себя двоих. Он ушёл от удара цепью, коротко пробил основанием ладони в челюсть одному. Хруст. Урка рухнул в снег. Второму Кабан всадил колено в бедро — классический «сушняк». Парень взвыл и рухнул, хватаясь за отнявшуюся ногу.

Михан работал как свайный молот. Его свинцовые перчатки дробили носы и вышибали зубы. Он просто пер вперед, сминая сопротивление.

Я пошел прямо на Баксана.

Уркаган замахнулся арматурой, целясь мне в голову. Я сделал скользящий шаг навстречу, сокращая дистанцию. Влетел под удар. Стальной прут просвистел над моей макушкой, обдав ветром.

Я вошел в клинч. Моя левая рука мертвой хваткой впилась в его горло. Я не стал его душить. Я надавил большим пальцем на сонную артерию. Баксан захрипел, его глаза полезли на лоб. Оружие выпало из ослабевших пальцев.

Я подсек его опорную ногу. Мы рухнули в снег. Я оказался сверху.

— Я предупреждал тебя, гнида, — прошипел я ему прямо в лицо.

Мой кулак взлетел и опустился на его скулу. Кожа лопнула. Кровь брызнула на белый снег. Я ударил еще раз. И еще. Методично. Безжалостно. Вбивая в него понимание того, кто здесь хозяин.

Вокруг нас кипела свалка. Но она длилась недолго. Мои парни ломали урок. Баксановская пехота, привыкшая пугать школьников, столкнулась с отлаженной машиной ближнего боя. Удары в пах, в колени, в горло. Никакой пощады.

Через три минуты всё было кончено.

Снег на площади перед ДК стал красным. Урки валялись, корчась от боли, зажимая разбитые лица и сломанные конечности. Трое попытались сбежать, но Михан нагнал их и впечатал в сугроб.

Моя гвардия стояла тяжело дыша. Куртки порваны, костяшки сбиты. У Кабана рассечена бровь. Но они стояли. А враг лежал.

Я поднялся со стонущего Баксана. Вытер кровь с рук снегом.

— Слушайте сюда, упыри, — я обвел взглядом лежащих. Мой голос звучал как гром. — Этот район наш. Эта земля наша. Вы сюда больше не сунетесь. Никогда. Если я увижу здесь хоть одного из вас — сломаю позвоночник.

Я пнул Баксана по ребрам.

— Забирай своих шакалов и уползай. Время пошло.

Урки, постанывая, начали подниматься. Они подхватывали раненых. Баксан встал, шатаясь. Его лицо представляло собой кровавое месиво. Он ничего не сказал. Он сломался. В его глазах был только животный страх.

Они побрели прочь, растворяясь в снегопаде. Жалкие, побитые шакалы.

Я повернулся к своим пацанам.

— Все целы?

— Жить будем, командир, — ухмыльнулся Кабан, слизывая кровь с губы. — Слабоватые они оказались. Только понтовались много.

Я кивнул. Мы одержали победу. Полную и безоговорочную. Район был очищен. Баксан уничтожен как авторитет. Я выполнил заказ Штерна.

Но я знал, что это только начало. Штерн теперь захочет большего. Он захочет использовать нас для грязных дел. А я должен буду загнать его в ловушку майора Смирнова.

Я спустился обратно в подвал.

Постучал в железную дверь. Два коротких, пауза, два коротких.

Дверь с лязгом открылась.

Света бросилась мне на шею. Она плакала, ощупывая мое лицо, куртку.

— Гена… Живой… Слава богу… —

— Я же говорил, родная, — я прижал ее к себе. — Старый солдат всегда возвращается с победой.

Шуруп и Давид стояли бледные, сжимая в руках обрезки труб. Джими нервно курил в углу.

— Выходи, народ, — сказал я. — Концерт окончен. На улице чисто.

Мы вышли в морозную ночь. Снег заметал следы крови на асфальте. Город спал.

Глава 12

«Если на долгой зимней охоте или в холодной засаде у вас начали предательски замерзать ноги, ни в коем случае не начинайте топать и прыгать на месте, распугивая дичь и демаскируя позицию. Советский охотник знает: достаточно снять сапоги и обернуть ступни поверх носков в два-три слоя обычной газеты. Бумага создаст идеальную воздушную прослойку и сохранит тепло вашего тела».

Маленькие хитрости

Столбик термометра рухнул к минус двадцати пяти, и город накрыло густым, колючим морозным туманом. Снег под подошвами моих рабочих ботинок визжал, словно битое стекло. Дыхание мгновенно кристаллизовалось, оседая пушистым инеем на воротнике куртки.

Для простого советского обывателя это было время кутаться в кроличьи шапки-ушанки, пить горячий чай у пузатых батарей центрального отопления и смотреть по черно-белому «Рекорду» концерты Муслима Магомаева. А вот для криминального мира холода никогда не были помехой. Теневая экономика не знала выходных и праздников.

С момента грандиозного провала медвежатников Седого и Скрипача на пищекомбинате прошла неделя. Лев Борисович Штерн, этот подпольный Корейко районного масштаба, рвал и метал. Касса уплыла, лучшие специалисты парились в камерах Лубянки, а паранойя теневого миллионера расцвела пышным, махровым цветом. Он искал крысу. Искал яростно, подозревая всех и каждого.

Моя же позиция в его глазах пока оставалась шаткой. Я тот самый уличный вожак, который вовремя почуял засаду, увел своих пацанов из-под удара и честно доложил обо всем «хозяину». Но чтобы подобраться к самому горлу Штерна и сдать его майору Смирнову со всей бухгалтерией, мне нужно было расчистить плацдарм. Убрать промежуточные звенья.

А звеньев этих, особо приближенных к телу цеховика, было два. Два заместителя, два верных цепных пса, через которых Штерн вел свои мутные дела.

Первый — Глеб Самойлович Петров. Скользкий, потный мужичок лет сорока пяти. Бывший завскладом, выгнанный за растрату, но избежавший чудом посадки. Он отвечал у Штерна за логистику, сбыт левого товара и контакты с нужными людьми из уголовной среды. Глеб носил дорогую пыжиковую шапку, всегда пах чесноком, а глазки у него бегали так быстро, что хрен поймаешь взгляд.

Второй — Семён Васильевич Ручкин. Полная противоположность Глебу. Пятидесятилетний угрюмый буйвол с перебитым носом и холодным, мертвым взглядом вертухая. Он был начальником службы безопасности Штерна, его личным палачом и силовиком. Говорил мало, предпочитая ломать пальцы должникам.

Оба они смотрели на меня и мою молодую «гвардию» как на выскочек. Как на кусок грязи, прилипший к дорогому ботинку их босса. И оба они мешали мне.

Я решил, что резать этот торт мы будем по частям. И первым на разделочную доску ляжет Глеб Самойлович. Уж больно он был суетлив и амбициозен.

Моя агентура, а именно вездесущий Шуруп, который теперь под видом настройки гитар терся в самых злачных местах