Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней - Дэн Карлин

class="p1">Это одна из развилок на интеллектуальном пути. Человечество должно кардинально измениться, чтобы не погибнуть от собственного творения. Но даже сторонники такой точки зрения понимают, насколько трудно будет человечеству не вести себя так, как всегда[242]. Впрочем, они считают, что у нас нет выбора. Такой взгляд на мир — это реальное испытание нашей приспосабливаемости как вида. Мы либо преуспеем, либо в какой-то момент нашего коллективного будущего столкнемся с ядерным армагеддоном.

Другой путь с той же развилки говорит, что человечество поведет себя так, как всегда, потому что древние привычки слишком уж въелись в нашу природу, чтобы серьезно измениться. Те, кто придерживается такой точки зрения, считают, что существенная адаптация или эволюция нашего вида слишком маловероятна. Они полагают, что нам лучше поискать стратегии минимизации печальных последствий. Кое-кто считает, что новое оружие — это вовсе не плохо. Эти сторонники бомбы полагают, что все определяется тем, кто именно ее использует.

Когда Вторая мировая война закончилась и эмоции улеглись, встал вопрос, что делать с новой технологией. Как ее контролировать? А что, если другие страны тоже получат новое оружие?[243]В 1945–1946 годах в Соединенных Штатах велись споры о том, кто должен контролировать это оружие. Логично было бы доверить его военным — именно им предстояло его использовать. Но президент Трумэн на это не согласился[244]. Со временем было решено, что только президент США имеет право отдать приказ об использовании супероружия.

Но создатели конституции США даже подумать не могли, что на плечи президента ляжет такая ответственность. И это стало, как писал историк Гарри Уиллс, одним из побочных эффектов бомбы — она изменила конституционную систему Америки. «Когда “судьба человечества” легла на плечи одного человека, — пишет Уиллс, — безо всякой конституционной проверки его действий, это резко нарушило всю нашу систему управления». Но решение было принято, «поскольку казалось, что развитие технологии сделало его суровой необходимостью». Как президент может советоваться с другими лидерами или ветвями государственной власти, если вражеские ракеты уже в воздухе?

Сама природа президентства, по словам Уиллса, безвозвратно изменилась под грузом этой беспрецедентной власти.

Новое оружие изменило действия американского правительства на национальном уровне. А потом встал вопрос, как оно изменит ситуацию на уровне человеческом. Делались активные попытки загнать ядерного джинна назад в бутылку, избавить Землю от ядерного оружия так, словно его никогда и не существовало[245].

В октябре 1945 года, всего через месяц после капитуляции Японии, президент Трумэн, выступая перед Конгрессом, сказал, что надежды человечества теперь покоятся на международных соглашениях, ограничивающих использование и разработку атомного оружия. В ноябре того же года Трумэн вместе с лидерами Канады и Великобритании начал работу над подобными соглашениями. По мнению ядерного эксперта Джозефа Чиринчоне, это было первое соглашение о нераспространении ядерного оружия.

Финансист Бернард Барух должен был представить план на первом заседании Комиссии по атомной энергии при ООН 14 июня 1946 года. Он говорил терминами библейскими. «Нам предстоит сделать выбор между быстрым и мертвым, — сказал Барух. — Это наша задача. Если мы потерпим неудачу, то обречем все человечество на рабство страха». Он предлагал собрать весь уран и торий[246], а также все взрывчатые материалы и другие компоненты, необходимые для изготовления бомбы, и хранить их в определенном месте под контролем международной атомной комиссии, «которой будут доверены все этапы развития и использования атомной энергии».

Советский Союз быстро оказался на другой стороне в холодной войне[247]. Неудивительно, что эта страна выступила категорически против подобного предложения, потому что США предложили отказаться от монополии на атомное оружие, если все другие страны первыми откажутся от попыток его создания. Сделка позволила бы Соединенным Штатам в течение нескольких лет хранить свой ядерный арсенал и иметь возможность использовать его в любой момент. Советский Союз предложил другой план: США немедленно уничтожают свои бомбы, а потом остальной мир будет решать, как остановить процесс их создания в будущем.

Военного историка Гвинна Дайера факт конфликта между двумя супердержавами не удивляет. Он сравнивает его с более ранними геополитическими соперничествами и считает, что противостояние демократии и коммунизма в ходе холодной войны можно сравнить с ролью религии в войнах XVI–XVII веков. «У каждой стороны было идеологически выверенное объяснение, почему противник ведет себя так хитро и агрессивно, — пишет Дайер. — События после 1945 года не удивили бы испанского или османского дипломата XVII века. Ни коммунизм, ни либеральная демократия для него не значили бы ничего, кроме обозначения противников, но он без труда понял бы, почему победоносный альянс так быстро распался. Такое происходило почти после каждой победы, потому что победители оставались главными игроками и превращались в величайшую угрозу друг для друга».

Сразу после войны у обеих сторон были веские основания опасаться друг друга, и это всех пугало — ведь эти армии только что одержали победу в войне. У Советского Союза была самая мощная сухопутная армия в глобальной истории — Красная армия даже после частичной демобилизации 1945 года оставалась огромной, мощной и угрожающей[248]. Если западные союзники для достижения военного превосходства использовали различные средства (в том числе самолеты), Советский Союз полагался на тяжелые танки, артиллерию и пехоту. Армия была создана для подавления противника — серьезного противника, ведь германский вермахт считался лучшей армией мира[249]. И армия эта располагалась на самых дальних границах территорий, захваченных во время войны: в Польше, Румынии, Венгрии и государствах Балтии.

Но у Запада была фантастическая авиация и абсолютное превосходство на море. Сухопутные армии располагали средствами электроники, логистики и преимуществами в области связи. Красная армия была гораздо более отсталой в технологическом отношении. И у Запада была атомная бомба.

В последующие десятилетия сформировалось убеждение, что война с Советским Союзом — не вероятность, а неизбежность. Решения Соединенных Штатов были окрашены этим пессимизмом. Если решить, что война неизбежна, то, опираясь на пять тысяч лет политической и военной истории, можно было сказать, что лучше начать войну в собственноручно выбранном времени и месте, когда твои силы на максимуме. После окончания Второй мировой войны максимальное превосходство Запада сложилось, когда у Соединенных Штатов возникла монополия на ядерное оружие. Многие ли лидеры в мировой истории устояли бы от соблазна использовать это преимущество?

Самые агрессивные голоса призывали к немедленным действиям, пока преимущество на американской стороне. Генерал Джордж Паттон до начала демобилизации предлагал напасть на Советский Союз немедленно, пока войска союзников еще находятся в Европе и боеспособны. Никто не знал, как долго преимущество будет на стороне Соединенных Штатов[250].