Ловчий - Данил Чернов

днище — проверить натяжение рессор. Вдруг пацан услышал шорох. Он резко крутанул фонарь. В белом луче вспыхнули испуганные глаза двух слободских парней.

Один держал деревянный кронциркуль, замеряя толщину броневого листа, а второй пытался забить в выхлопной патрубок глушителя сухой дубовый клин.

— Ах вы сучата! — гаркнул Никифор, вылезая из-за колеса с двухпудовым ключом наперевес.

Парни с визгом бросились наутек.

— Смотри-ка, барин, — дед показал деревяшку Святогору. — Хотели выхлоп забить, чтобы мы ночью от угарного газа задохнулись!

К ночи экипаж заперся внутри Броне-Буханки.

— Картинка сложилась, — ровным, ледяным голосом произнес Ловчий. — Никакого дикого «Древосечца» в лесу нет. Древосечец — это их идол. Древняя тварь Моры, которой эта слобода поклоняется.

Они не воюют с Навью — они с ней торгуют. Скармливают идолу проезжих купцов и своих стариков. А бабы отдают кровь, чтобы сок в дубах не сох.

— А янтарь? — спросил Никифор.

— Наживка. Сначала хотели усыпить нас спорами в хлебе. Не вышло. Завтра они поведут нас в лес «на охоту» и у логова идола ударят в спину.

— Взрывать их надо! — зло шепнул Никифор, сжимая кулаки. — Завести дизель да разнести их ворота факелометом!

— Нет, — отрезал Святогор. Его глаза под окуляром зажглись сухим янтарным огнем. — Уходить не будем. Завтра мы пойдем в лес. Но ловушка сработает в другую сторону. Мы примем их «охоту». И выжжем этот культ до самого корня.

Глава 24. Гнездовище Древосечца

Утро над Слободой Святого Корня не принесло света.

Вместо солнца над Чернолесьем встала густая, липкая, желтовато-серая пелена Моры. Сырой туман со спорами висел над избами из мореного дуба, капая с камышовых крыш тяжелыми, маслянистыми каплями. По всему поселку монотонно стучали деревянные колотушки: соковарцы цедили ядовитый древесный сок в дубовые бочки.

Броне-Буханка стояла под навесом во внутреннем загоне. Из ее выхлопной трубы в туман вырывался тонкий, еле заметный ручеек сизого дыма. Дизель молотил на самых малых оборотах, удерживая давление в масляной магистрали.

Во дворе Ловчего встречал Наставник Саворий.

Старик стоял, опираясь на свой суковатый посох. На его смиренном лице застыла кроткая улыбка, а желтоватые глаза немигающе следили за каждым движением Святогора. За спиной старосты ждали трое соковарцев.

Это были рослые, плечистые мужики в балахонах из прессованного мицелия и брезентовых фартуках. В их руках темнели тяжелые лесорубные топоры на длинных топорищах и трехсаженные рогатины с коваными наконечниками. На их обнаженных запястьях белели ровные, темно-фиолетовые шрамы от ритуального сбора крови.

— Вот мои соковарцы, Светлый Ловчий, — тихо, шелестяще проговорил Саворий, низко кланяясь. — Вакула, Еремей-младший да Микула. Они отведут вас к третьей версте, к логу у Старого Дуба. Там лежбище Древосечца. Покажут следы, а сами в стороне встанут — не воины они против Навьей твари.

— Покажут — и ладно, — отрезал Святогор, поправляя ремни тегиляя.

Ловчий повернулся к кабине Буханки и негромко скомандовал через респиратор: — Дед, задраить затворы. Жалюзи вниз. Дизель не глушить. Если кто из слободских подберется к бортам ближе чем на пять шагов — бьем факелометом наотмашь. Тимка, от бойницы не отходи.

— Принял, барин, — раздался из щели суровый голос Никифора. — Не изволь сомневаться. Коробку не отдадим.

Тяжелая бронедверь Буханки захлопнулась. Изнутри со скрежетом лязгнули два чугунных засова. Бронеход превратился в глухой, закованный в рессорную сталь бункер. В боковой бойнице тускло блеснул наконечник струномета — юнга Тимка встал на дежурство, сжимая в руках засаленный затвор.

Святогор и Марья, проверив оружие, шагнули за ворота слободы вослед трем молчаливым проводникам.

Черная Дубрава встретила их глухим, ватным безмолвием.

Здесь, вдали от слободских изб, Мора густела с каждым шагом. Желтоватый туман залеплял линзы защитных очков, оседая на плечах сухой, ядовитой пыльцой. В воздухе стоял тяжелый, тошнотворный дух гниющей древесины, сырого торфа и вытопленного бараньего сала.

Трое соковарцев шли впереди, след в след, мерно постукивая оковами рогатин о выпирающие дубовые корни. Они не разговаривали. Только их дыхание со свистом вырывалось из кожаных респираторов.

Святогор шел вторым, уперев правую руку в эфес кладенца. Окуляр на его глазу с быстрым щелканьем сканировал подлесок. Марья замыкала строй. Девушка удерживала взведенный струномет у груди, контролируя спины проводников.

На второй версте Тракт окончательно растворился. Под сапогами чавкала жирная, черная глина, испещренная огромными, с руку толщиной, корнями ядовитых опят.

И тут за редким сосняком открылась гигантская низина.

Гнездовище Древосечца.

В самом центре пятидесятисаженной поляны возвышался Старый Дуб.

Это был исполинский, омертвевший дуб в пять обхватов толщиной. Его вершина была снесена древним молниевым ударом, а из расколотого, очерненного ствола вырывался сизый, тяжелый туман.

Но самое страшное открывалось у подножия дерева. Земля вокруг дуба была сплошь покрыта мумифицированными человеческими остатками.

Около полусотни тел. Купцы в истлевших шубах, проезжие стрельцы в ржавых кольчугах, курьеры с пробитыми тубусами и… старики. Пожилые мужики и бабы в слободских балахонах из мицелия.

Они не были разорваны диким зверем. Их тела аккуратно уложены в радиальные канавки, уходящие от корней дуба. Корни омертвевшего дерева проросли сквозь грудные клетки и черепа мертвецов. Навь методично, годами, выпивала из них всю Живу, влагу и кровь, превращая людей в сухие, сморщенные пергаментные мумии.

Святогор опустил окуляр, рассматривая нутро огромного дупла.

Там, в глубине ствола, запутавшись в переплетенных черных корнях, покоился сам Древосечец.

Это была не просто тварь. Навь совершила свое любимое кощунство — переплавила воедино мертвую плоть и старую механику.

В недрах дуба застрял остов докатаклизменного тяжелого лесозаготовительного комбайна. Его гигантские гидравлические клешни-трелевочники, шестиметровые стальные станины и дисковые валочные пилы опутались вековыми корнями. В центре этого железно-костяного узла пульсировало гигантское, сине-зеленое Навье Ядро Моры.

Древосечец был идолом. Механическим чудовищем, чьи пилы и клешни питались человеческой кровью, которую ему методично поставляла Слобода Святого Корня.

Святогор медленно повернулся к проводникам.

Трое соковарцев стояли за их спинами. На их лицах больше не было суеверного страха. Глаза культистов горели сухим, безумным, фанатичным огнем.

Вакула — старший соковарец — достал из-за пазухи сухой, обтянутый кожей пузырь, доверху набитый ядовитыми спорами Моры, и оскалил желтые зубы: — Привели… Привели свежую кровь Кормильцу! Прими жертву, Святой Корень!

Вакула с силой раздавил споровый пузырь о каленый обух топора.

Хлопок!

Густое, ядовито-желтое облако спор ослепительной пылью накрыло Святогора и Марью. Культисты дико оскалились. Они ждали, что Ловчий и его подмастерье через