Юность, 2026 № 03 - Журнал «Юность»

где, кажется, перестают работать законы пространства и времени. Так герои оказываются в ловушке Самайна – праздника ли, злого духа ли, бога ли. Сумасшествие, страх, сомнения, призраки прошлого и пророчества о вечной зиме прилагаются.

Вышел финал мистической серии Арины Цимеринг, поэтому самое время рассказать обо всех книгах. Фраза «роман похож на сериал по Netflix» стала весьма расхожей, иногда ею стреляют, как эффектным бесполезным фейерверком, просто красоты ради. Но в случае Цимеринг это действительно так, на техническом уровне – автор работает абсолютно по законам кино и сценаристики. Грамотно разбросанные по всем четырем томам детали, мудро расставленные от главы к главе клиффхэнгеры, динамичный монтаж кадров: от гэгных перепалок героев до по-настоящему жутких видений и ситуаций. Все в серии подбито друг к другу, из-за чего, если читать запоем, возникает ощущение марафона по нескольким сезонам особо впечатлившего сериала. Но сделаем паузу. Мы же в литературе, не в кино, правильно? Правильно. В местах, где надо сгустить саспенс и нагнать потустороннего, автор умело играет с ритмикой. А прошлое персонажей раскрывает очень даже по-книжному: флешбэки не отвлекают внимание, не замедляют повествование; наоборот, дополняют его. Триггерам к их началу становятся важные для сюжета в целом или для героя в частности события.

Итого получается динамичный мистический «боевик + детектив» с элементами хоррора, остановиться читать который, поверьте, невозможно. А еще – книга, до жути (буквально) интересно заигрывающая с ирландским фольклором и Самайном. Первобытно, до холодеющей крови. Хвала всем богам, тут никаких фейри! Только мрак, гаснущие огни и вечная зима, ведь Белтайн, праздник весны, никогда не наступит, а холмы никогда не закроются…

А почему Ирландия долбаная? Прочитайте страниц пятьдесят первой книги – и вопросов не останется.

ДАРЬЯ РАСКИНА, «МИР И ПОТУСТОРОННЯЯ ВОЙНА» (LIKE BOOKS)

Вторая часть «Войны и потустороннего мира» напрашивалась сама собой еще после окончания первой, где читателей нежно и бережно бросили перед небольшим клиффхэнгером, оставили кричать: «А что дальше-то?!» И вот время вернуться в Российскую империю, живущую бок о бок со своей изнанкой, где правят бал мертвецы с некоторым количествам переиначенных сказочных персонажей. Наполеон повержен, в России наступил мир. А в Потусторонней грядет война. Ведомые долгом и чувствами, герои возвращаются на иномирные земли, чтобы помешать очередным козням Кощея. Но вскоре обнаруживают, что пробуждается куда более темная и опасная сила, которая угрожает мироустройству Потусторонней России.

Если первый том достаточно сильно заигрывал с первоисточником, собственно с «Войной и миром», и делал это филигранно, то второй добивается куда большей автономии. И это идет ему на руку. Раскина не просто завершает некоторые сюжетные ветви, начатые в предыдущей части, заодно доводя арки персонажей до жирной точки, но и уделяет еще больше внимания географии и политике Потусторонней России. И теперь читатель, уже не воспринимающий локацию как чуждую, способен глубже погрузиться в детали. Впрочем, роман, как и первый том, цепляет прежде всего эстетикой и атмосферой. Письма в конвертах, мундиры, пушки, сетующие на слуг аристократы (ждете «Захааар?!». Будет!)… Раскина продолжает демонстрировать умение филигранной стилизации, так что книга воспринимается и как привет классике, и как новый сезон «Бриджертонов». География, к слову, расширится аж до Англии, где не так уж часто видят русских гостей. Ну ничего, привыкнут!

Спойлерить не хочется, но финальное зло, ужас которого постепенно начинают осознавать герои, получилось отменным – решение действительно… необычное. Ну а глобально – как иначе в таком сеттинге? – «Мир и потусторонняя война» – роман о дружбе, любви, взаимопомощи и единении. А еще – о важности порой поступиться своими идеалами, если того требует ситуация. Ведь жизнь – что обычная, что потусторонняя, – не терпит холодного совершенства.

Брайен Каретников

Переводчик, профессор Кембриджа по славистике, специалист по русской эмиграции первой волны.

Букварь

Хотя книга явно была сделана на скорую руку, в ней чувствовалась несомненная элегантность. Сначала я – тихий, любознательный ребенок – был пленен ее прекрасной сине-зеленой переплетной крышкой, выцветшим карминовым тканевым корешком и странными буквами на обложке, расположенными между двумя серьезными лицами: одно из них было мягче, с глубоко посаженными меланхоличными глазами и свисающими усами моржа; у другого же, как мне показалось, была более благородная мина – он был в рубашке с высоким воротником, видневшимся из-под клетчатой штриховки лацканов. Это был подарок мне, молодому англичанину, от деда – и, ах, какие счастливые месяцы я провел, вдумываясь в его загадочное содержание, в тщетных попытках расшифровать иероглифы его прошлого – начало занятия всей моей жизни.

Этот детский букварь постранично раскрывал кириллицу – от аза до ижицы, при этом каждая буква сопровождалась простым чернильным рисунком и текстом, сначала набранным практичным шрифтом без засечек, а затем, ниже, уже готовым изяществом слитного письма. Книга начиналась с гласных и сцены пасторального восторга. Трое мальчиков смотрели, как гигантский заяц мчался по открытому полю; их изумленное оханье не было показано читателю, но хорошо подразумевалось тремя разинутыми буквами О внизу страницы. Дальнейшие гласные были представлены ржанием двух жеребят, блеянием козла, сбежавшего от юного пастуха, и протяжным разочарованным стоном школьника в коротких брюках, вечно ронявшего на пол тетрадь и чернильницу. (Как часто этот несчастный мальчик терпел неудачу на этих страницах!) Эти буквы принесли с собой целую семью и идиллические сцены деревенской жизни.

Произнося буквы так, как меня учил дед, я вдыхал непонятую, неуверенную жизнь в эти странные, очаровательные слова, звучавшие как пение птиц.

Цвiнь-цвiрiнь – на суку,

На гiлляци – ку-ку,

Тьох-тьох – у садочку, К

у-ку-рi-ку на пеньочку…

И все же, как бы часто я ни повторял их, со всей целеустремленностью, на которую способен восьмилетний ребенок, эти строки отказывались раскрыть мне свое точное значение. Я все равно не сдавался и представлял себе детство, прошедшее в деревенском спокойствии этой книжки, почти не отличающееся от моего. Там были мужицкие избы, скот, хутор с соломенными хижинами, живописная деревня с кирпичной школой и деревянной церковью, ручеек и рыбак в брыле, птицы, ульи и даже – спрятанный среди камышей – страшный жук с черными крыльями и одинокая жаба, спокойно сидящая на кувшинке.

«Вот папа. Вот мама. Вот бабушка и дедушка. А вот и мы», – переводил дед. Знакомый, неизменный ритм поколений…

Все это, разумеется, было лишь гротескной выдумкой.

Теперь я перелистываю книгу, глядя на рисунки гусей и скота, и вспоминаю истории, которые он бесстрастно