Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

Этот несомненный подъем народный встречен был со злобой и надругательством эмигрантским пораженческим сектором, приявшим немецкое «водительство». Мне не хотелось бы перебирать вновь эту пораженческую труху. Но, ведь, такого рода пресса, облыжно говорившая от имени русской иммиграции вообще, монопольно в течение ряда лет отравлявшая русское разъяснение, попадала и в оккупированные русские области, и в руки русских солдат-красноармейцев, вызывая надругательством над их подвигом чувство глубокой обиды и возмущения. Они не знали и не знают, что в массе своей русская эмиграция горячо и радостного воспринимала победы их над немецким завоевателем.

Вот в каком тоне писали рептилии.

В «Новом слове» Е. Тарусский[298]:

«Общие причины сопротивления Красной армии установлены единодушно и никаких споров не вызывают. Главные – обман и террор. Красный боец в бою превращается в автомата… Бойцы роботы… У Красной армии и её политического каркаса психологического перелома быть не может (под «психологическим переломом» Тарусский разумел «капитуляцию или разложение»), потому что такой перелом может наступить только у одухотворённого организма, а она таким не является… У этой армии нет психологии». И потому «немцами намечается ряд районов, в которых должны разыграться новые грандиозные истребительные битвы».

Таким образом, уничижительные взгляды Геббельса на русский народ и русского солдата усвоили вполне и проводили в своих писаниях неукоснительно люди, присвоившие себе титул «русского патриота и националиста».

Но вот в июне 1943 года в немецкой газете «Национал Цайтунг» появилась статья неожиданного содержания:

«Все на родине были ослеплены опубликованными сведениями (после побед летом и осенью 1941. Авт.). Даже мы, солдаты, видели себя уже в ближайшем будущем в Петербурге, Москве и Тифлисе… Только много позже мы поняли, что победа на Востоке не явится результатом пройденных километров или уничтоженного военного снаряжения, но что мы можем одолеть это пространство только совместно с русскими людьми, но ни в коем случае не сможем его покорить».

«Ранним летом 1942 года снова зазвучали победные трубы с Востока. Севастополь, Ростов, Кавказ, Сталинград… Родина ликовала, но мы, солдаты фронта, уже тогда понимали, что дело больше не в городах, но в русском человеке. Летом первого года они приходили к нам миллионами, теперь же количество пленных держалось в рамках, никак не соответствующих захваченному пространству. Всюду, где мы сходились с врагом, мы встречали ожесточенное сопротивление, а у командования – фанатическую волю к борьбе. Сталин сумел разбудить глубоко заложенное в душе населения национальное чувство и мобилизовать его на «отечественную войну». Затем советская пропаганда использовала некоторые трудности, пережитые нами, когда пришлось иметь дело с наплывом миллионов пленных при недостатке оборудованных лагерей в 1941 году… Таким образом, в результате боев второго летнего похода советская армия не понесла решительного поражения».

Неожиданно немцы нашли и «душу» у русского человека.

«Как чужда и непонятна была для нас эта страна два года тому назад. Как мало мы знали тогда русского человека. Только когда население стало нам доверять, мы увидели под застывшей маской под-советского человека тонко чувствующего впечатлительного русского, который, вопреки всем прежним формам принуждения, остался неизменной составной частью данных ему природой восточных просторов»…

Был ли этот пассаж, находившийся в полном противоречии со всем направлением немецкой пропаганды, результатом ведомственного недосмотра или запоздалым покаянием? Ни то, ни другое! Ни политика Восточного министерства, ни жестокая практика оккупационных властей и гестапо на захваченных территориях, ни общий тон прессы, предназначенный для «внутреннего употребления» – враждебный и поносительный в отношении русского народа – не изменились нисколько. Как видно из дальнейшего содержания приведенной статьи, ее высказывания были лишь «новым оружием», новым средством для сокрытия целей борьбы, для вербовки «пушечного мяса». Ибо с этих пор начался массовый набор среди русских военнопленных для пополнения германской армии. И немецкая пресса, и приказная литература принялись расточать похвалы российским формированиям, их храбрости, «вере и верности».

Нужно заметить, что средство это не ново, как это принято думать. Еще в 1919 году организатор Красной армии, Троцкий, указывая на необходимость привлечения в армию старых кадровых офицеров, говорил:

«Мы отлично знаем, что огромное большинство кадровых офицеров не изжило и не изживёт никогда старой психологии. Но мы плюём на психологию. В нашем строительстве армии они – только материал. Когда у нас будет достаточно своих красных командиров, мы выбросим кадровых офицеров, как паровоз выбрасывает отработавший пар. Выбросим или раздавим! Пока же мы заставляем их служить – террором, страхом, безвыходностью положения, выгодой, доверием. Да, да – даже доверием. Многие этого не понимают – какая мягкая соломка для готовых упасть – доверие».

Ученики – достойные учителя. И не в одном только этом: ведь Троцкий на 20 лет раньше немцев додумался до восстановления кровавого средневекового института – заложников.

Какое же на самом деле взаимоотношение между советской властью и народным подъемом?

Когда появились все эти советские декреты – о закрытии Коминтерна, об учреждении патриаршества, о введении чинов, орденов – имени исторических и народных героев, о «Славянском конгрессе», собранном в Москве, и т. д., у многих людей за границей, а может быть, и в подсоветской России, создалось впечатление, что коммунизм эволюционирует, перерождаясь в русский национализм. Впечатление – ошибочное. Ни в одной из основных догм своего учения – будь то предоставление народу элементарных свобод, раскрепощение сельского и фабричного труда, допущение наряду с управляемой государственной экономикой частной инициативы в народном хозяйстве, наконец, безсудная, бездушная и кровавая практика НКВД – большевизм не сделал ни малейшей уступки народным чаяниям. Изменились лишь вывески над старыми постройками. Символически – Литвинов[299] и Богомолов[300] одели фрак, вместо косоворотки. Пробольшевики могут сказать, что не время вводить коренные изменения в годы тяжкой войны и расстройства народной жизни… Но, во-первых, многое, при добром желании, можно бы сделать теперь же, а во-вторых, советская власть не постеснялась же в разгар войны выдать бронзовые векселя, объявив смехотворный декрет о предоставлении всем своим «союзным» Туркменстанским, Таджикстанским и прочим республикам права на собственную армию и международное представительство… Декрет этот, рассчитанный главным образом на заполнение нового «Версаля» десятками лишних советских голосов, вызвал за границей где – стыдливое недоумение, где – злую иронию.

Но приведенные выше акты, ничем не связывающие советскую власть, без сомнения сослужили ей большую службу. Внутри страны они создали некоторую отдушину для затуманенного, но никогда не угасавшего патриотизма народа, который вовсе не склонен был жертвовать жизнью за власть, за советский строй и за всемирную революцию. И вернули войне в глазах народа истинный ее смысл – войны отечественной. Вовне они внесли некоторое успокоение в те круги, которые с тревогой наблюдали за возрастающей силой и влиянием в международных сношениях советской