Кровь зимы - Екатерина Насута

такая… то ли платье, то ли рубашка длинная, перехваченная поясом, с которого свисают резные фигурки. На шее — ожерелья из камней, которые плотно друг к другу примыкают и кажутся цельным узорчатым воротником.

Или как правильно?

Лоб пересекает лента с зелеными камушками. А слева и справа с этой ленты спускаются украшения, жемчужные нити и золотые, чеканные кругляши.

— Последний побег твоего древа в этом мире, — Лада произнесла это напевно. И украшения отозвались тихим звоном. — Но побег крепкий…

— Интересный… — у Лели, которая легко спрыгнула на пол, узкое лицо и глаза кошачьи с вертикальными зрачками. Одета она в то же то ли платье, то ли рубаху. Только пояса вот нет и украшений тоже. Волосы не в косы заплетены, а свободно стекают по плечам да на спину, вьются кольцами, и пряди кажутся живыми.

Слишком живыми.

Они и шевелятся, что змеи.

— Но-но, сестрица! — Переплут погрозил пальцем. — Смотреть можно, трогать нет… и дочку свою придержи.

— Представление запоздало, дядюшка, — зубы у Лели ровные и белые. А улыбка недобрая. И тянет отступить, но Кая держится. — Да и пришла она без подарков. Так что не считается!

— Считается! — Переплут держал руку крепко. — Найдутся подарки. Думаю, тебе по вкусу будут. Давай, девочка, открывай свою шкатулку…

Шкатулку?

Чтоб…

Кая молча вытащила её из-за спины.

Дарить богам… что им дарить-то? Она молча откинула крышку, и Леля потянулась, меняясь. Ноздри точеного носика раздулись, рот приоткрылся и раздвоенный язычок скользнул по губе.

— Ух ты! Сколько всего… я прямо и не знаю, что взять-то. Хотя, пожалуй… вот… — Леля сама выхватила пузырек. — Какая тоска! Совсем не похожа на ту, что приносят. От этой тянет настоящей безнадежностью. Я забираю…

Она развернулась, и полотно живых волос скользнуло по лицу, обдав запахом свежескошенной травы и, почему-то, зверя.

— Стоять! — окрик Переплута удержал богиню. — Ты кое о чем позабыла, племянница.

— И о чем же?

— Ответный дар… если, конечно, тебя не затруднит.

— Что ты, дядюшка… прошу прощения. Запамятовала.

Леля обернулась.

И так же легко, одним прыжком, оказалась рядом, нависла, впившись в лицо Каи жадным взглядом.

Губы у неё красные, яркие. И глаза горят зелеными каменьями. Пальцы сжимают подбородок, дергают, заставляя поднять голову.

— И чем же тебя одарить, милая? Хочешь, красотой небывалой? — пальцы Лели были холодны, а когти мало что не продавливали кожу. — Или голосом таким, чтоб слушали и наслушаться не могли? Способностью воспламенять сердца? Сводить с ума любовью… чего ты хочешь?

— Я, — Кая поняла, что не способна отвести взгляд. — Я… дар — это дар, госпожа. И я могу лишь принять его с благодарностью. А выбор — ваш.

— Хороший ответ, — Леля рассмеялась звонко-звонко, будто ручейки зазвенели. — Что ж… ты подарила мне тоску и грядущее безумие от любви, я же дам тебе спокойствие…

Тонкий палец скользнул ото лба к переносице, оставляя глубокий след на коже. И показалось, что ещё немного, и кожа эта прорвется.

— Пусть сердце твое молчит до той поры, пока ты сама не позволишь ему любить. И пусть, даже в любви, голос его не будет громче голоса разума.

Стало тепло.

Больно.

И Леля отступила.

— Доволен ли ты, дядюшка?

— Да, племянница, — Переплут поклонился.

— Позволишь ли ты и мне выбрать самой? — Лада покачала головой, глядя как исчезает Леля, замирая в камне. — Дочь моя ещё так молода. Да и сердце горит, а пламя любви переменчиво…

— Да, госпожа Лада… я вот… что имею… если выберете, буду рада.

Кая держала шкатулку открытой. А палец богини скользил.

Темные чувства. Недобрые. Разве можно дарить такие? Но Лада не выглядела оскорбленной, скорее задумчивой, и перебирала склянки аккуратно, вынимая, разглядывая и возвращая на место.

— Раньше люди приносили свои беды и боль, едва ли не чаще, чем радость и надежды. Хотя и их теперь стало мало. И те какие-то, будто ненастоящие, — Лада аккуратно вытащила склянку. — Боль…

Она сжала её в руке. Закрыла глаза. И полные губы её дрогнули в улыбке.

— Разоренное гнездо, погасший очаг… и да, я возьму это, пожалуй. Так почему все изменилось?

— Машина, — Кая сглотнула. У Лады взгляд был иным, без того легкого безумия, что у её дочери, но все одно тяжелый, неподъемный даже. — Теперь ей люди отдают вот это… и не только.

— Сами?

— Иногда — да, но чаще потому что другие люди не хотят, чтобы в их домах появились боль или обида, или горе чье-то. Им нравится спокойствие.

— И мертвые души, так?

— Не знаю. Я… я просто видела, но…

— А я говорил, сестрица, что эти штуки опасны. Вы не верили, — Переплут стоял за спиной Каи. — Но видишь, даже ты, дети которой столь многочисленны, что и не сосчитать, ощутила убыль… что говорить о