1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

к созданию новых институтов управления степью. В рамках этой реформы вводился управленческий слой «султанов-правителей» – то есть чиновников с окладом и формальной властью над разными частями Малой орды, – и в 1837 году Россия начала собирать с казахов плату за право на зимовку вдоль защитной черты. Российское участие в казахских делах выросло настолько, что в 1838 году Оренбургская пограничная комиссия – орган для управления степью – сетовала, что ее работники не справляются с нагрузкой. При этом в рамках российских усилий по установлению «организации и порядка» в степи поведение казахов по-прежнему подчинялось укоренившимся кочевым нормам и практикам – в торговых отношениях, религиозных обрядах, семейной и племенной политике и так далее. Как раз в 1830‑е годы отношения степи и России превратились в отношения колонии и метрополии.

С середины до конца 1830‑х в дестабилизации степи наступила кульминация. С одной стороны – восстания в двух регионах, и оба начались около 1837 года. Далеко на западе, в так называемой Внутренней (или Букеевской) орде, казахи под предводительством Исатая Тайманова восстали из‑за новых податей, нехватки пастбищ и царского запрета переходить реку Урал. Восстание было подавлено, но сам Тайманов, по слухам, укрылся в Хиве. На востоке, в Средней орде, степь взволновало еще более серьезное восстание Кенесары Касымова. Начавшись с ссоры султанов, происходивших от двух враждовавших ханов, оно приняло неожиданный оборот и завершилось только десять лет спустя, в 1847 году, когда Касымова казнили киргизы, заключившие союз с Россией. Суть и мотивы восстания толковались по-разному, и на этот вопрос здесь нам не ответить. Пожалуй, достаточно сказать, что оба восстания подорвали порядок в степи и создали для России стимул для грозного ответа.

С другой стороны, участились набеги на русские поселения и особенно – на каспийских рыбопромышленников – во всяком случае, русская элита больше не соглашалась их терпеть. Об опыте спасенных пленных можем узнать из их рассказов. В конце 1836 года в прошении военному губернатору Астрахани государственный крестьянин Александр Керчинцев писал, что промышлял осетра с пасынком и двумя работниками на северо-востоке Каспийского моря. По пути домой с уловом на их лодку напали «хищники» и взяли команду в плен. Всех распределили по разным поселениям, одного из наемных работников в конце концов отправили в Хиву. Узнав об этом, жена Керчинцева собрала в Астрахани 700 рублей на выкуп, заложив дом. Так он смог вернуться домой после четырех месяцев плена, а оренбургские власти выкупили одного из наемных работников. Однако Керчинцев не мог сам собрать 1000 рублей, которые похитители требовали за пасынка: он оставался должен за собственный выкуп, в плену пострадала его левая рука, к тому же теперь он остался без лодки. Оценивая потери в 3800 рублей плюс 700 за выкуп, Керчинцев просил военного губернатора помочь с возвращением пасынка «и о вознаграждении меня за претерпенные мною от разорения Хищников Убытки». Судя по всему, никакого возмещения он не получил, а его пасынок так и не был выкуплен из плена.

Захватывали в плен и женщин, о чем свидетельствуют два источника от октября 1840 года. Казачка Марфа Ясырева рассказывала, что туркмены похитили ее с мужем и дочерью в 1836 году, когда она возвращалась на лодке из Гурьева в Астрахань с грузом муки. Разбойники обменяли муку на скот и неделю везли пленных на верблюдах, после чего ее муж предпринял неудачную попытку убить охранника. Наконец, ее с дочерью доставили в Хиву, где они служили братьям хана. «Занималась разной работой, – рассказывала Ясырева. – Обид и стеснений мне не делали». Ее дочь, пятилетнюю на момент поимки, казах подарил хану, и, судя по всему, она осталась в Хиве. Похожую историю рассказывает казачка Наталья Замянушнова, пятидесяти лет. Около 18 лет назад она вместе с сестрой была похищена четырьмя казахами. После десяти дней пути за Урал их продали за 200 овец и доставили в Хиву, где они служили двум ханам, одному за другим. Ее сестра скончалась в 1831‑м, оставив сына от русского пленного. В 1840 году хан освободил Замянушнову, но отказался отдавать ей мальчика, заявив, что тот принадлежит ханству. До того она вышла замуж за другого русского пленного и прожила с ним около десяти лет, но и он остался в Хиве. Как и Керчинцев, она просила финансовой помощи, поскольку теперь, в России, «ни дома, никакого имущества» она не имела. В плен брали не только русских, но также, например, татар и калмыков.

Россия не могла пресечь такие набеги. Открытое море и растянутая граница давали «разорителям» достаточно возможностей поживиться на рыбопромышленниках и казаках. В какой-то мере русские власти с этим смирились, и в ежегодный бюджет Оренбургской пограничной комиссии даже входили 3 тысячи рублей «на искупление из Азиатских Областей Российских пленников». Однако хан запретил отпускать пленных из Хивы, а все попытки бухарских купцов выкупить их в качестве рабов и вернуть в Россию оставались тщетными. Оренбург все больше досадовал из‑за сложившегося положения дел. Письма пленных из Хивы с просьбой о нательных крестиках и Священном Писании, которые им с риском для жизни привозили бухарские купцы, лишь обостряли возмущение русских. Глава комиссии Григорий Федорович Генс, считая, что на кону сама легитимность правительства, в 1831 году писал: «Сиротствующие же семейства пленников ропщут на Пограничную Комиссию, а, может быть, и на высшее начальство, полагая, что оно не хочет стараться об освобождении несчастных». Но что тут было делать? Возведение в 1835 году новой крепости в Ново-Александровске, на восточном побережье Каспия, не дало заметного эффекта. Кампания 1836–1837 годов против адайских казахов и туркменов, которую император назвал «блестящим успехом», тоже ничего не решила (большинство «разорителей» ее просто избежали). Из-за того, что царские власти считали Хиву виновной в действиях грабителей, и из‑за того, что великодержавное мышление в целом стало воспринимать азиатских соседей иначе, решение лежало на поверхности: Россия должна наказать ханство.

Как наказать непокорное ханство?

Разговоры об этом шли уже с начала 1830‑х годов, и некоторые из вышеупомянутых мер стали их результатом. Царские власти нашли в своем арсенале два средства. Первое – задержать хивинских купцов на русской территории, пока ханство не уступит. Пограничная комиссия предложила эту меру уже в начале 1831-го, добавив, что, если план не сработает, можно будет хотя бы возместить ущерб семьям пленных за счет конфискованных товаров. План осуществили не сразу, но в августе 1836‑го ему дали ход: власти задержали на маршрутах Оренбурга, Сибири и в Астрахани всех хивинских купцов вместе с их караванами,

дабы сею мерою заставить Хивинского Хана переменить свой образ действия в отношении к России и выручить хотя некоторую часть Русских подданных, томящихся в тяжкой неволе у Хивинцев.

В одном только Оренбурге были арестованы 327 купцов во время рейда на главный меновой двор, после чего они были отправлены в близлежащий артиллерийский лагерь. Забрали и их животных, и их средства после перевода из разных валют в ассигнации. Впоследствии было найдено скрытое имущество – например, 255 верблюдов, – которое купцы безуспешно представляли бухарским, а не хивинским.

Задержание купцов вызвало проблемы. Первая – царские чиновники не могли вынудить ничего не понимающих в этом деле хивинских купцов формально признать причины их ареста. Готовый на что угодно другое, «простой Хивинский народ» отказывался подписать любые документы, связанные с этим делом – только твердил, что «мы есть бедные люди, подписаться боимся и не хотим подписаться потому, что ничего не знаем, кроме того, как мы не винны». Вторая проблема – некоторые хивинцы оказались вовсе не хивинцами; ну или так они говорили. В качестве примера можно привести перса, 30 лет назад взятого в плен туркменами и привезенного в Хиву в рабство; он смог выкупить свою свободу – и в итоге его задержали вместе с хивинским караваном в России. Его главным