1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

желанием было просто вернуться домой – свое происхождение он доказывал тем, что еще не забыл родной язык. Другие назывались афганцами, бухарцами или казахами, заявляя, что не виноваты в действиях хивинского хана. Власти относились к ним со скепсисом, но в этом многонациональном мире трудно было сказать – и доказать, – кто есть кто. Более того, арест купцов грозил волнениями в регионе. Министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде писал министру внутренних дел, что местные подчиненные должны безоговорочно дать понять «всем остальным азиатам», что

мера сия принимается единственно в отношение только к Хивинцам, в следствие непрязненных действий Хана их, дабы таким образом прочие Азиатцы совершенно на свой счет были спокойны и нимало не тревожились.

И все равно Перовскому пришлось успокаивать эмира Бухары в том, что гнев России пал только на хивинцев. Перечисляя все их преступления, он рассчитывал на согласие эмира с тем, что «дела и поступки Хивинцев достойны наказания». Успокоило это бухарцев или нет, остается неизвестным.

Арест купцов не дал положительных результатов. Некоторые задержанные хивинцы, вероятно по требованию царских властей, из Астрахани попросили заступиться за них духовенство и правителей в Хиве. Они говорили:

Теперь уже три года как торговля наша совершенно остановилась. Мы походим на птиц, лишенных гнезд и вместо слез из глаз наших течет кровь. <…> Постарайтесь об нас несчастных. Прощайте.

Но ничего не изменилось. Набеги продолжались, и, по русским подсчетам, от тысячи до двух тысяч пленников по-прежнему «томились» в Хиве. За два года (1836–1838) хан вернул 105 пленных, но это было слишком мало и слишком поздно: к 1837 году Россия уже решилась на военный поход.

Такое решение проблемы рассматривалось еще в начале 1830‑х, но власти понимали, что это слишком сложное и затратное предприятие, и отчасти из‑за этого колебались. Г. Ф. Генс писал в 1831‑м, что военные действия «требуют зрелого соображения, продолжительных приготовлений, сопряжены с потерею денег и людей». К тому же никто не гарантировал, что цель будет достигнута. Два года спустя Нессельроде повторял те же доводы, предрекая потери в «тысячи полезных Государству воинов, которые погибли бы в степях не от руки неприятельской, но от климата и всяких недостатков». Говорил он и о том, что хивинцы перебьют всех пленников, когда русские войска подойдут к городу. Короче говоря, с самого начала имелись сомнения, и, возможно, похода бы не было, если бы не молодой Перовский, ставший в 1833 году генерал-губернатором Оренбурга. Перовскому было 39 лет, он успел поучаствовать в Бородинском сражении и был тяжело ранен в 1828‑м, на войне с Османской империей. Это был человек, готовый к любым испытаниям – даже такому грозному, как переброска огромных войск через 1500 километров засушливой степи и встречный бой. В 1837‑м началась подготовка к походу.

Международный контекст

До сих пор наша история развивалась в Оренбурге и степи, но внимания требует и более широкий контекст. 1830‑е годы характеризуются эскалацией враждебных отношений России с другой великой державой того времени – Великобританией. Собственно, Россия шагу в Азии ступить не могла, не разозлив англичан, и поэтому следует взглянуть на историю шире, учитывая международную политику. Английский историк Александр Моррисон предостерегает от того, чтобы сводить все события Центральной Азии к «случайным последствиям англо-русской вражды», как заведено в более старых исторических трудах о так называемой Большой игре. Невозможно отрицать, что без контекста рассматривать русский поход невозможно, а изучив его, мы неизбежно узнаем о другой важной черте 1830‑х – зарождении британской русофобии.

Лондон беспокоила русская активность на двух других азиатских направлениях. Первое – Османская империя, которую Россия победила в войне 1828–1829 годов, получив не только все восточное побережье Черного моря, но и новые рычаги давления на Константинополь. Столкнувшись с восстанием в Египте в начале 1830‑х, османский султан ради российской помощи пошел на еще большие уступки. По Ункяр-Искелесийскому договору (1833) османы согласились закрыть по просьбе России Дарданеллы для иностранных военных кораблей, тогда как Петербург сохранял право на проход через Босфор, что давало значительное преимущество над соперниками в регионе. Второе направление – Персия. За две войны (1804–1813 и 1826–1828) Россия добилась от южного соседа многого, в том числе открытия постоянного посольства, большой контрибуции и экстерриториальных прав русских подданных. Благодаря Туркманчайскому мирному договору (1828) царь распространял свою власть через сеть консульств (хотя во многом это преимущество России осталось на бумаге). Отчасти из‑за этих достижений Николай I мог заявить в 1830 году, что географическое положение России достаточно благополучно и ее устраивают нынешние границы. Но вот Лондон это не убедило.

После поражения Наполеона двумя поистине мировыми державами стали Великобритания и Россия. В десятилетия до Крымской войны противостояние гегемонов разыгрывалось от Скандинавии до Восточной Азии, но в 1830‑х годах оно нигде не было таким напряженным, как на юго-западе Азии. Прежде всего британцы переживали из‑за безопасности Индии – в то время эти страхи приняли вид иррациональной одержимости. Нет никаких свидетельств об индийских амбициях России, о чем Петербург вновь и вновь неустанно повторял. В 1801 году Павел I задумал фактически заранее обреченную на провал экспедицию для покорения Британской Индии, но от плана отказались за месяц до ее начала (в связи с убийством царя). Впрочем, взглянув на события тех лет с позиции Британии, можно увидеть две вещи. Во-первых, Лондон воспринимал Афганистан, Персию и Центральную Азию как единый регион, требующий неделимой политики. Это видно уже по тому, что британской миссией в Тегеране начиная с 1824 года руководили из Калькутты. Во-вторых, Калькутта опасалась не столько самого вторжения русских, сколько «морального эффекта на наших подданных в Индии от постоянных опасений перед ним». Другими словами, британские опасения имели скорее символическую природу, чем строго материальную.

В действительности британские интересы во многом совпадали с российскими – например, и те и другие стремились ослабить османов, – и, пожалуй, британская политика в те годы выглядела куда агрессивнее, чем российская. Но британцы нашли уважительный повод бояться и осуждать Россию, особенно в 1830‑е годы. Уже в конце XVIII века, рисуя ее страной абсолютного деспотизма, населенной жестокими и пьяными дикарями, британцы постепенно воспринимали угрозу в отношении Индии как все более конкретную причину для волнений. И в целом они все больше видели у России склонность к территориальному расширению, и каждое известие о новых покоренных землях только подливало масла в огонь. Ункяр-Искелесийский договор доказал претензии России на европейскую часть османских территорий. Как писала в 1829 году лондонская «Таймс», «в Европе никто в здравом уме не может наблюдать с удовлетворением за огромным и ускоренным разрастанием российского могущества». В 1837–1838 годах новые британские страхи из‑за размера и роста Балтийского флота привели к мысли, что Россия готовится угрожать самой Британии, если в нее не вторгнуться. С этой точки зрения Индия якобы была лишь обманным маневром, а истинной мишенью России служил британский флот. Никакие опровержения России не шли в расчет. В итоге к середине 1830‑х годов, как пишет историк Харольд Ингель, «одним из главных опасений России» стала война с Британией.

Конечно, в Британии были голоса, призывавшие к здравомыслию, но к 1830‑м победили русофобы вроде Скота Дэвида Уркварта. В книге Уркварта «Англия, Франция, Россия и Турция» (1834) бездоказательно утверждалось, будто главная цель России – захват Константинополя и Босфора, а за этим якобы последует «мгновенная передача сил и возможностей Персии в руки России» и исчезновение нейтрального буфера, отделяющего русского царя от Индии. Это мнение подхватили и другие авторы. В алармистской брошюре Джона Макнилла о России предполагалось, что

вся история [России] и ее нынешняя позиция противоречат каким бы то ни было уверениям в равнодушии к покорению новых пространств и росту вширь,