1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

земель, на которых проживали государственные крестьяне. Отчасти по этой причине Киселев и сделал вывод, что правительство не может себе позволить ликвидировать крестьянскую общину: ее наличие избавляло от потребности в точных технократических познаниях на уровне отдельных домовладений. Работа министерства по кадастрам дала ограниченный результат: эти кадастры так и не влились в более масштабные ревизии страны и не помогли рационализировать налогообложение. Оставляли желать лучшего и статистики России. Многие статистические труды о земледелии были описательными, не ставили четких исследовательских задач и основывались на неверных (а иногда и выдуманных) данных. В 1846 году ведущий русский статистик (и сотрудник министерства) пришел к выводу, что с текущими методами статистика земли и землевладений попросту не имеет смысла.

Интересные откровения мы находим в воспоминаниях молодого чиновника министерства. К. С. Веселовский, поступивший в министерство в 19 лет, почти с самого его основания, работал в Ученом комитете, членов которого, по его словам, «никак нельзя было назвать учеными». В сам комитет, по его словам, часто скидывали вопросы, которых избегали другие работники министерства. «Живой и любезный» директор библиотеки комитета, под чьим началом работал Веселовский, оказался «страстным игроком на биллиарде, но плохим библиотекарем». Работал там Николай Сергеевич Тургенев – брат писателя, – но он был плохо подготовлен к гражданской службе и «потому плохой чиновник», что компенсировал веселыми рассказами, «на которые был неистощим». Третий департамент министерства, занимавшийся развитием сельского хозяйства, межевания и сбором статистики, страдал от бюрократического формализма других петербургских министерств: многие «изощрялись только в бесплодном искусстве бессознательного многословия» или «по разным причинам вводили начала, поспешно вычитанные из книг, плохо понятые и неусвоенные». Самые важные элементы (дороги и каналы, тарифы и таможня, заводы и производство, банки и кредиты) находились вне ведения министерства, так что его усилия мало к чему могли привести. Став в 1846 году начальником статистического отделения, Веселовский заявил, что все пять его сотрудников не могут справиться с огромной поставленной задачей. Необработанные данные хранились в другом департаменте, который не спешил ими делиться, а обращаться напрямую к и без того обремененным перепиской губернским палатам отделению запретили. Так стало невозможно «разрабатывать, в научном смысле слова, статистические сведения». Часто данные в отчетах министерства подгоняли под желаемый результат. Не пропустил Веселовский даже Киселева: у министра, писал он, «очевидно не было ясного понятия, что такое „кадастр“, и каких громадных средств денежных и технических потребовало бы его введение». Возможно, это чересчур критическое мнение, а многие недостатки можно списать на то, что министерство совсем недавно образовано. И все же это говорит о том, что нам стоит поумерить аппетиты, оценивая его успехи. Кстати об аппетите: вернемся к картошке.

Вот вам и картошка!

Среди самых интересных инициатив министерства, призванных изменить жизнь государственных крестьян, следует назвать картофель. Целью его повсеместного внедрения было сгладить влияние неурожаев на государственные продовольственные запасы и уменьшить скачки цен на зерно. Картофель мог стать альтернативным источником пищи при неурожае зерновых культур, а еще он давал больше калорий на единицу площади. Российские крестьяне уже знали картофель, но над его распространением требовалось потрудиться. «Добрые Украинцы! – призывали в 1838 году „Харьковские губернские ведомости“. – Испытайте насадить хоть по полоске картофеля в хлебных полях ваших. Увидите, как это полезно!» Неурожаи 1839 и 1840 года стали причиной насильственного внедрения картофеля, а в 1840‑м император приказал государственным крестьянам высаживать картофель и на общественных полях (не только в огородах). Но несмотря на все плюсы картофеля, на золотые и серебряные медали, выручавшиеся за исключительные достижения в его выращивании, кое-где министерство встречало серьезное сопротивление – даже большее, чем при любой другой инициативе.

Чтобы понять причины такого сопротивления, вернемся ненадолго к департаменту уделов. В рамках своих реформ с конца 1820‑х он стал сосредоточивать свое имущество, разбросанное по 36 разным губерниям, с помощью обменов с казной. Об условности свободного статуса государственных крестьян немало говорит то, что так около 300 тысяч из них стали удельными – фактически крепостными. Самый большой обмен – «симбирский», 1835–1836 годов, когда департамент целиком уступил свое имущество и крестьян в 18 губерниях за Симбирскую губернию, которая и стала центром его имущества. Да, удельные крестьяне отличались от крепостных и в каком-то смысле были ближе к государственным. Но, по оценке самого департамента, сделанной в 1826 году, его подопечные «находятся в том же отношении к Императорской фамилии, как помещичьи – к помещикам». Видимо, именно поэтому некоторые крестьяне противились обмену, прежде всего – в самой Симбирской губернии, но также и в Уральском регионе, где разошлись слухи о скором обмене похожего толка. Крестьяне думали – и вполне справедливо, – что на кону стоит сам их статус свободных сельских обывателей.

Зная, что департамент уделов уже распространял картофель, а потом «заодно» обратил более четверти миллиона государственных крестьян в крепостных, несложно себе представить реакцию крестьян, когда о картофеле вдруг заговорило и Министерство государственных имуществ. Да, противостояние было не повсеместным, а кое-где происходило просто из‑за незнания о новом корнеплоде или нежелания высаживать его вместо знакомых злаков, в нарушение привычного порядка. К тому же картофель требовал больше трудов – и даже в министерском журнале признавалось, что нужны «тщательная обработка земли и надлежащие удобрения». Религиозные сектанты считали картофель «чертовым яблоком» и признаком скорого прихода Антихриста, прибавляя к бытовому скептицизму еще и духовную нотку. Здесь стоит отметить, что картофель встречал сопротивление по всей Европе – считалось, что он вызывает проказу, к тому же не упомянут в Библии и, как считали многие, просто не в состоянии заменить зерновые культуры, – поэтому в XVIII веке принудить селян к картофелю удалось только с жестоким применением силы.

Однако есть основания полагать, что главной причиной сопротивления многих государственных крестьян стал страх перед передачей в департамент уделов – а значит, в статус крепостных. Киселев прекратил подобные обмены еще в ноябре 1838 года, только крестьяне об этом не знали. И считали – цитируя источник из Саратовской губернии 1841 года, – «что побуждение их к посеву картофеля служит преддверием к обращению их в удельные крестьяне или на барщину». В Казанской губернии сотрудники министерства сообщали, что сначала работа по распространению картофеля не встретила сопротивления, но потом чуваши и черемисы

начали жаловаться на то, что их заставляют сеять картофель, вводить общественную запашку, собирать в магазины, и при этом изъявляя опасения быть обращенными в удел.

Доклад из Пермской губернии говорил о том, что крестьяне были готовы скорее умереть, чем высаживать картофель, и верили, что «начальство продало крестьян в удел и еще какому-то господину и что тот, кто посадит картофель изъявит тем согласие на продажу себя» («Хоть в Сибирь, – говорили крестьяне, – а картофель не посадим»). Киселев за такими слухами видел руку местных влиятельных фигур, чье сопротивление он предвидел (речь шла о тех, «чьи интересы тесно связаны с общим неустройством и беззащитностью крестьян»). Такие люди, как показывают исследования, и в самом деле были. И все-таки главной проблемой являлась связь картофеля и крепостничества в умах крестьян. Сам Киселев был вынужден признать:

Все сии нелепые слухи имели тем большее действие, что они распространены были именно среди тех волостей, в которых производилась в 1835 году опись крестьянам для обмена с удельным ведомством.

Отметим: именно среди тех волостей. Может, тогда и слухи были не такими уж «нелепыми»? Так картофель стал символом рабства.

Во время волнений некоторые чиновники дорого заплатили за свою связь с картошкой. Крестьяне решили найти либо документы, как они считали, об их передаче императору или продаже помещику – предположительно, чтобы эти документы уничтожить, – либо документы, подтверждавшие их статус свободных людей. В основном нападали на писарей, особенно из местных волостных правлений. Писари – а иногда и духовенство – не могли предоставить документы или убедить крестьян, что таковых