Четыре касания тьмы - Амалия Мо

После смерти выродка связь с создателем исчезла. Я не сомневался в этом, потому что видел, насколько потерянными выглядели актиры, пока мы направлялись сюда. Они будто одновременно потеряли смысл жизни и обрели его заново.

– Ты понимаешь, что будет дальше?!

– Совершенно ясно.

– Какого хрена ты не позвонил мне?

– Ты бы не позволил убить Альвара, – пожав плечами, я поднялся и нагло прошёл к шкафу, в котором хранился алкоголь.

Виски не было, но меня вполне устроила водка. Меня даже слегка повеселило, что в кабинете такого уважаемого человека хранился подобный арсенал. Интересно, служитель сам пьёт водку или просто держит в шкафу для антуража?

Габриэль выхватил у меня стакан, разбив его о пол, но это не стало проблемой. Открутив крышку, я глотнул прямо из горла.

– Морвель, я обязан взять тебя под стражу, – сдавив переносицу, заявил служитель.

– Ну так бери, я ведь никуда не убегаю, – хмыкнув, я отпил ещё немного и поморщился.

Габриэль выругался и это я тоже слышал от него впервые.

– Мы ещё не успели породниться, чего ты так переживаешь? Боишься, что это повлияет на твою репутацию? Брат твоей невесты – убийца… Хотя предлагаю тебе вот какой вариант: отвали от Лидии и не будет общественного осуждения.

Чёрные глаза уставились на меня с презрением. Да, я снова облачился в привычную маску. Просто потому, что не мог выносить обрушившуюся реальность. Розу посадили в камеру… Я не успел спасти её мать…

Перед тем, как отвести меня к Розе, Верховный распорядился, чтобы актиров отправили в безопасное место. А ещё заранее предупредил, что у нас не больше пары минут…

Я понимал Габриэля в равной степени как и ненавидел. Ему нужно было ехать на место преступления, пока дело не приобрело общественную огласку.

А мне до скрежета хотелось забрать Левьер и спрятать ото всех. Эта мысль скребла в голове, пока я старался держаться в камере, обнимая её. Я сказал так мало… и не решился произнести главное… Но это не имело смысла. Меня ждёт суд и, вероятнее всего, обычным штрафом не отделаться. Ставлю на то, что меня упекут за решётку на долгие годы…

Пусть Роза живёт, не зная: я выбрал её раньше, чем успел это понять. Тогда это не было ни решением, ни намерением. Просто что-то в ней зацепило во мне то, что я считал давно мёртвым. Сначала я держал дистанцию, потом позволил себе чуть больше, а потом уже не смог остановиться. Она стала моей точкой отсчёта задолго до того, как я признался себе в этом.

Говорить о таком перед тем, как меня ждёт расплата – значит требовать ответных чувств в тот момент, когда всё и так хуже некуда. Я не имею права просить у неё этого. Это останется со мной – пока хватает сил держать это внутри…

– Итак, Габриэль, должен признаться: я убил не только Константина Альвара, но и Паркера Флоу. Наверное, его труп уже успели обнаружить… Прости, что добавил тебе работёнки, но…

– Заткнись нахуй! – дёрнув за плечо, Верховный вывел меня в коридор.

– Не возражаю, если ты закроешь меня с Розой, – стоило захлопнуть рот, но я не мог.

Габриэль не выдержал. Он поднял руку и сжал пальцы на моём горле. Сопротивляться я не стал, потому что именно этого и добивался: почувствовать боль не душевно, а физически. Сместить фокус с одного на другое. Ни Флоу, ни Альвар не смогли дать отпор, который мог утихомирить тянущий груз внутри.

В глазах служителя что-то перетекало: сначала холодная сталь, потом жидкость, плотная и быстрая, как ртуть. Она растекалась по радужке, собиралась в серебристые блики и вдруг спряталась в зрачках, словно внутри поселилось живое, текучее раздражение.

– Какого…

– Ты ответишь по закону. А если хочешь, чтобы новообращённая осталась жива, то веди себя достойно, – толкнув меня к стене, Габриэль отвернулся.

Мне точно не показалась, что в его взгляде было нечто необычное… Что-то несвойственное первокровным и уж тем более тем, кто отказался от крови…

Не будь мне плевать, я бы спросил, что за хрень с ним только что случилась, но думать об этом не хотелось. Послушно последовав за Верховным, я довольно быстро оказался в камере.

Хотелось отшутиться, что это вообще-то храм Времени, а не тюрьма, но меня уже никто не слушал, захлопнув дверь. Я прекрасно знал, что в храмах есть такие места для тех, кто решил отказаться от крови. Они находились под постоянным наблюдением, чтобы лучше пройти переход и не сорваться.

Я хмыкнул, оглядев скудный интерьер. Жаль не удалось пронести с собой бутылку, возможно, тогда скоротать время здесь было бы чуть веселее. Сбросив куртку и рубашку, я прошёл к раковине и стёр с себя следы крови насколько это было возможно в текущих условиях.

В изоляции и заключалось настоящее наказание. Не в приговоре, а в тишине, которая растягивала секунды до бесконечности. В этой вязкости мысли становились громче, чем звуки, и каждая возвращала туда, куда не хотелось смотреть.

Не боль ломает человека – пустота. Когда запирают без возможности говорить, оправдываться, надевать маски.

Я провёл ладонью по шее – там, где остались следы пальцев Габриэля. Место хвата пульсировало, но боль хотя бы доказывала, что я ещё жив. Всё остальное – сомнительно…

Заключение под стражу затянулось. Вообще-то я ожидал, что меня выведут на следующий день и сразу начнут задавать вопросы, но что-то пошло не по плану.

Ко мне приходили только жрецы, приносящие еду стабильно три раза в день. С утра всегда донорская кровь, а на обед обычные блюда. Говорить с облачёнными не было смысла – покорно выполняя задачу, каждый из них уходил и возвращался только забрать пластиковую посуду.

Меня не допросили, просто швырнули в камеру без возможности узнать хоть что-то.

Я лез на стены спустя сутки, а через неделю окончательно свихнулся. Дождавшись, когда придут забирать посуду после ужина, я не нашёл ничего лучше, как схватить жреца. Мужчина лет тридцати в длинном балахоне округлил глаза, не ожидая, что я решусь. Но терять было нечего. Габриэль не оставил мне другого выбора…

Целую неделю я ничего не слышал о Розе и мысль, что с ней могло что-то случиться, выворачивала наизнанку сильнее, чем всё остальное. Мне было плевать, удалось ли Габриэлю найти и привлечь Берроуза. Плевать,