Четыре касания тьмы - Амалия Мо

Внутри должно было что-то появится… Боль? Жалость? Вина? Я мысленно перебирала все те эмоции, которые должны были окрасить моё состояние, но ничего не подходило. Была лишь огромная дыра, из которой вырывались воспоминания.

В голове застрял только один образ – лицо матери, и я поняла, что никогда больше не коснусь её руки. Это знание осело, как пыль, и стало невыносимо едким.

Обиды, копившиеся между нами годами, вдруг стали такими бессмысленными. Осталась оголённая правда: я не смогу поговорить с ней… Не извинюсь за то, что выбрала не ту дорогу, которую она стелила передо мной.

А ведь она была права… Не пойди я учиться и работать в полицию, не встретилась бы с Альваром, не ввязалась бы в тот скандал и не попала в ИКВИ. Всего этого бы не произошло, если бы я вышла замуж, родила детей и не пыталась доказать что-то этому миру. Но я выбрала путь, который привёл не только меня к смерти. По моей вине умер отец и мать.

Их убила именно я…

В горле застрял вопрос: почему ответом на трагедию стало ещё больше разрушений? Искать справедливость в подобных вещах нет смысла.

– Роза, – Лидия незаметно подкралась. – Мне очень жаль.

Я повернулась. На коже следы усталости, слишком человеческой для первокровной. Ресницы слиплись от слёз, голубые глаза опухли. В них не было уверенности – только растерянность и страх. В этой живой, несовершенной слабости я наконец почувствовала что-то настоящее.

Возможно, Лидия сочувствовала мне, но её слёзы были признаком того, что она прекрасно понимала, что ждёт Демиана дальше.

– Мне нужно идти… Я навещу тебя, как только смогу…

Даже кивнуть не получилось. Я просто смотрела на то, как дверь открылась и Лидию выпустили.

Мама была права: я не смогла спасти ни себя, ни тех, кто в меня верил.

В одиночестве пространство словно поменяло форму. Воздух стал плотнее, холоднее, будто пропитался остатками чужих голосов. Я слышала, как за стеной что-то щёлкнуло – может, замок, а может, просто воображение цеплялось за любой звук, чтобы не слышать тишину.

Горло жгло от желания крови, но оно казалось незначительным. Этот фон будет со мной до тех пор, пока Верховные не вынесут приговор.

Страх возвращался – не тот, животный, сковывающий мышцы, а другой. Тот, который проникает глубже, превращая мысли в медленный яд. Я поняла, что осталась не просто одна – осталась с собой. С тем, что теперь внутри. С той частью, которая хотела пить, убивать, и которую я тщетно пыталась заглушить чувством вины.

Я прислонилась лбом к стене. Камень был холодным, и это, пожалуй, единственное, что всё ещё казалось реальным.

Сознание упорно пыталось найти спасительный смысл, но наталкивалось на одно и то же: Демиан прикончил Альвара.

Я всегда держала его на расстоянии. Так было безопаснее. Проще. Так меня учили. Он был первокровным – значит, опасным манипулятором. Тем, кто может очаровать, подчинить, сломать. Берроуз повторял это годами, а я слушала, впитывала, будто это истина, способная защитить. Я ненавидела Морвеля просто потому, что он был. Просто – потому что так надо. Потому что кто-то когда-то сказал, что он чудовище.

Мне поведали, кто такой Демиан Морвель спустя неделю, как я попала в ИКВИ. Берроуз положил передо мной папку с фотографиями голубоглазого блондина, предложил изучить и дать обратную связь. С каждой страницей я всё больше ощущала горьковатый вкус желчи во рту. За обаятельной внешностью скрывалось настоящее чудовище. Беспорядочные связи, алкоголизм, жестокие разборки и никаких последствий…

Когда меня перевели в его отряд, я готовилась к худшему. Искала в его взгляде признаки лжи, в каждом слове – скрытую угрозу. Но ничего не находила. И это злило сильнее всего. Он не оправдывал ожиданий. Он не вписывался в картину, которую я себе нарисовала, и от этого всё рушилось.

Я знала о Демиане Морвеле многое: его досье, прошлое, слухи, которые не стеснялись распространять в ИКВИ. Но ничего из этого не было правдой.

Правда была в ту ночь, когда мы лежали в его спальне, переплетая пальцы. Он рассказывал о себе без фальши. А я слушала и чувствовала, как рушатся все стены, которые так долго строила. И всё равно – утром я оттолкнула его. Словно это могло вернуть всё на место. Словно если сделать шаг назад, можно снова поверить, что всё под контролем.

А теперь я не уверена, что смогу сказать ему правду о своих чувствах. Да и захочет ли Демиан слушать?

За стенами храма Мивеи взошло солнце. Я ощутила это телом. Будто в венах вспыхнуло предупреждение, не звук и не свет, а сама суть рассвета, пробирающаяся под кожу. Казалось, я стою на улице и вижу, как небо становится бледнее, как первые лучи цепляются за вершины башен. Но я была здесь, в холодной камере, и всё равно знала – солнце поднялось.

Теперь я понимала, почему актиры всегда успевают скрыться до рассвета. Это не расчет, не осторожность. Это инстинкт, встроенный в каждую клетку, вшитый в новое ДНК. Будто сама природа подталкивает – бежать, прятаться, пока не поздно.

Сняв ботинки, я забралась под шерстяное одеяло и укрылась с головой. Жажда не отступала, но казалось слегка притупилась, понимая, что безопаснее оставаться здесь.

15

Надо мной стоял Габриэль. Впервые в жизни я слышал, как он повышал голос. Он не просто высказывал своё негодование… Верховный орал так, что вены на его шее взбухли от напряжения. Меня отчитывали, как нашкодившего школьника, только с огромной разницей в проступке.

Я мог понять причины, но мог также найти сотню возражений на каждое из них.

После того, как я покончил с Альваром и вытащил всех людей наружу, пришлось найти мобильник, чтобы позвонить в службу спасения. Некоторые девушки едва были в сознании и им нужна была помощь.

Актиров я забрал с собой, они могли стать свидетелями в деле. Сомиль и Мика не стали возражать, они послушно залезли во внедорожник одного из охранников.

Всю дорогу никто не проронил ни слова, а когда мы добрались до храма Мивеи, нас встретил Габриэль. По его виду стало ясно, что он всё понял. Я сразу предупредил, что буду сотрудничать при условии, что он отведёт меня к Розе и пообещает,