Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

— Мне неважно, что она сказала.

— Андрей, я правда… Я бы никогда не…

— Вера, — жёстче перебивает он, и я осекаюсь. — Посмотри на меня.

Упрямо мотаю головой.

— Посмотри.

Медленно поднимаю взгляд.

Тёмные глаза Градского в полумраке кажутся почти чёрными. В них нет ни сомнения, ни раздражения, ни той холодной отстранённости, которой он обычно отгораживается от всего мира. Только предельная собранность и что-то очень тяжёлое, глубокое, от чего у меня сбивается дыхание.

— Я. Тебе. Верю. — Чеканит тихо, но каждое слово вонзается в меня гвоздём. — Услышала?

Киваю. И тут же отворачиваюсь, потому что глаза обжигает слезами.

Господи, только бы не разреветься! Только не сейчас. Не при нём.

Но горячие, горькие слёзы плевать хотели на мои планы.

— Эй… — голос Андрея вдруг смягчается.

Матрас прогибается сильнее, когда он подаётся ко мне ближе. Большой палец касается моей щеки, стирая предательски скатывающуюся слезинку. От этого осторожного прикосновения меня простреливает дрожью.

— Не надо, — шепчу сипло, сама не понимая, о чём прошу: не трогать меня или, наоборот, не останавливаться.

— Надо. Ты весь вечер держалась. Хватит.

— Отлично держалась, да? Меня до сих пор трясёт.

— Имеешь право. Это нормально.

— У вас странное понимание нормы, Андрей Юрьевич.

Уголок его губ чуть вздрагивает.

— Да не выкай уж мне после сегодняшнего.

Стискиваю одеяло крепче.

— Она ведь ненормальная, да? — спрашиваю шёпотом и тут же жалею о вопросе.

Андрей молчит. Только челюсть напрягается, и на скулах проступают желваки.

— Я не хочу обсуждать с тобой диагнозы, которые не имею права ставить. Но я знаю одно: Элла умеет создавать проблемы. И делает это с пугающей виртуозностью.

— Она специально упала.

Это звучит дико даже сейчас. Но Андрей не спорит и не смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Да.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— А что мне, по-твоему, делать? Биться головой о стену? — устало. — Паника не решает проблем.

— Но это ведь… это какой-то кошмар.

— Согласен.

— Она могла шею свернуть.

— Могла.

— И всё равно это сделала.

— Да.

Каждое его короткое подтверждение отзывается во мне новой волной дрожи. Господи. Он говорит об этом так, будто давно перестал удивляться чужому безумию.

— Как ты вообще с этим живёшь?

Андрей проводит ладонью по лицу. На мгновение прикрывает глаза.

— Плохо, Вера. Очень плохо.

Снова наступает тишина, в которой слышно, как за окном ветер перебирает голые ветви деревьев.

— Вера, завтра утром мы улетим в Красноярск. И к моменту нашего возвращения Эллы в доме уже не будет. Я решу этот вопрос.

— Но это ведь и её дом тоже, разве нет?

— Это мои заботы, — отрезает он так, что я моментально захлопываю рот. — Тебе не нужно думать об этом.

— А если она не согласится?

— Согласится.

— А если…

— Вера.

Одно моё имя, произнесённое низким голосом, и я снова замолкаю.

Андрей смотрит очень прямо, очень тяжело. Так смотрят люди, привыкшие, что им не возражают. Но сейчас в этом взгляде нет желания подавить. Есть другое желание: оградить.

— Я сказал, что решу это, значит решу. Тебя и Анюту больше никто не тронет. Это понятно?

Киваю снова.

— Хорошо, — Андрей встаёт, но я вдруг вцепляюсь в рукав его рубашки.

Сама от себя такого не ожидаю.

Щёки вспыхивают.

Просто не уходи.

Пожалуйста.

Не уходи.

— Извини, — быстро разжимаю пальцы. — Я просто…

— Боишься?

— Кажется, мне не уснуть сегодня.

Он делает шаг к кровати. Протягивает руку и нежно подцепляет мой подбородок. Глядя на него снизу вверх широко распахнутыми глазами, трусь о мужскую ладонь кошкой.

Взгляд Андрея темнеет. Он резко втягивает воздух через сжатые зубы.

— Ты сейчас очень не вовремя делаешь вид, что не понимаешь, как на меня действуешь.

Чуть отступив, он закутывает меня в одеяло так, чтобы не было видно ни одного участка голой кожи, и ложится рядом.

Глава 33

Вера

Андрей закладывает руки за голову, прочищает горло.

— Ладно, слушай. Жил был мальчик, который очень сильно боялся грозы. Он жил в большом, красивом, правильном доме. Снаружи тот был на картинку похож: белый камень, высокие окна, лестница, по которой нельзя бегать, потому что это неприлично. Часы в этом доме всегда шли точно. Полы блестели. Слуги ходили бесшумно. И все вокруг почему-то очень гордились тем, какой этот дом идеальный.

— Что это? — Вскидываю с недоумением брови.

— Сказка, — тени ложатся под скулы Андрея, подчеркивают прямую линию носа, тёмные брови, упрямо сжатые губы. Он смотрит не на меня, а куда-то вперёд. — Или не надо?

— Надо-надо…

— Значит, слушай и засыпай. Так вот, у мальчика была комната с большим окном и книжным шкафом до самого потолка. Были игрушки, хорошие учителя, красивая одежда, правильный распорядок дня. С его жизнью, как любили говорить взрослые, всё было в полном порядке. Только вот мальчику нельзя было шуметь. Нельзя было плакать. Нельзя было сердиться. Нельзя было быть слишком весёлым, потому что это тоже считалось дурным тоном. Если мальчик приносил домой пятёрку, ему говорили, что это ожидаемо. Если занимал второе место, наказывали, потому что не первое. Если он падал и разбивал колени, ему объясняли, что мужчина не должен устраивать сцен из-за пустяков. Если уставал, что усталость никого не украшает. Если чего-то боялся, что страх делает человека слабым и смешным.

Андрей делает короткую паузу.

— Ещё в том доме жила женщина. Красивая. Очень красивая. Она носила строгие платья, пахла дорогими духами и почти всегда смотрела куда-то мимо, будто настоящая её жизнь проходила в другом месте. Она могла сидеть у окна часами, и что-то разглядывать на горизонте. Мальчик не понимал, как можно быть рядом и одновременно так далеко.

Сердце медленно, тяжело бьётся о рёбра.

Я не шевелюсь. Даже дышать стараюсь тише, чтобы не разрушить ненароком этот странный, гипнотический момент.

— Конечно, как и в любом другом доме, был там и хозяин. Он любил порядок, дисциплину и безупречный результат. Всё остальное интересовало его куда меньше. Он никогда не повышал голоса без причины, и именно поэтому его боялись. Мальчик очень рано научился определять настроение хозяина по шагам