Хозяйка жемчужной реки - Ольга Иконникова

Я обняла Варю, и она не отстранилась. Сегодня она, как и обещала, ни разу не назвала меня «мадам» и разговаривала со мной миролюбиво, даже по-дружески. Но я почти не сомневалась, что когда мы вернемся домой, она снова от меня отдалится. Потому что там слишком сильно было влияние Алябьевой.

И я всерьез задумалась о том, чтобы взять девочек с собой, когда я поеду в Архангельск. Может быть, пока мы путешествуем вместе, лед между нами растает.

Мы двинулись в обратный путь. Миновали Острецовскую и въехали в Воронинскую.

Пока мы ехали, кучер охотно рассказывал про Глашину семью:

— Там баба одна управляется. Мужик у ей на заработках в лесу. Дети мал-мала меньше. Хорошо вы Глашку-то в услужение взяли, всё какая копеечка в семью им идет. Бедно живут, ваше сиятельство.

На сей раз я решила, что не стану отказываться от приглашения Глашиной матери войти в избу. Мне хотелось посмотреть, как они живут. И Варю потянула за собой. Ей еще полезней было побывать тут.

Окна избы были затянуты бычьим пузырем вместо стекла, а где-то просто заткнуты тряпьем. Крыльцо покосилось. Еще в сенях услышала я детский плач. Дверь отворилась со скрипом, словно ее не открывали годами.

Мать Глаши была еще довольно молода, но бедность и тяжелый труд не могли не сказаться на ее внешности. Лицо бледное, под глазами синева. Платок съехал на плечо. Волосы русые, руки красные, в трещинах.

За подол ее юбки цеплялся мальчик лет трех, голопузый, босой, с грязным лицом. Из-за ее спины выглядывала девочка постарше, с испуганными глазами, в латанном-перелатанном сарафане, первоначальный цвет которого определить было уже невозможно. А младшую кроху мать держала на руках.

— Проходите, барыня, — женщина отступила в темноту. — Чем богаты…

Мы перешагнули порог.

В избе было темно. Свет проникал только через маленькие оконца, затянутые мутным пузырем, да теперь еще через открытую дверь. Пахло дымом, потными телами и какой-то едой.

Большая русская печь занимала треть избы. Она была старая, почерневшая. На печи, на тряпье, сидел еще один ребенок — мальчик лет пяти, голова которого казалась слишком крупной для его тоненькой шеи.

Грубо сколоченный стол стоял в углу, под божницей, возле окон. На нем стояли глиняные миски с остатками серой каши, лежали деревянные ложки и каравай, накрытый тряпицей. Вдоль стен стояли широкие лавки.

Перед иконами в красном углу теплилась лампадка. И это меня поразило больше всего. В этой нищете всё же горел огонек. И от этого стало чуть легче.

Варя бросила на меня испуганный взгляд и дернулась назад, решив, должно быть, выйти на улицу. Но я удержала ее за руку. Я хотела, чтобы она поняла, в каких условиях жила Глаша, которой они с сестрой порой помыкали как рабыней. Я хотела, чтобы она запомнила это. Быть может, тогда она расскажет об этом и сестре, и они будут к маленькой служанке хоть чуточку добрей.

Глава 35. Разговор за завтраком

Самой Глаши в избе не было. Значит, вместе с ней детей в семье как минимум пятеро. И если она самая старшая, то родители, должно быть, считают, что она обязана работать, чтобы прокормить младших. И детства у этой девочки, похоже, не было — разве что в то время, которое сама она помнить не могла.

Самый маленький ребенок заворочался на руках у женщины, заплакал тоненько, надсадно. Хозяйка качнула его, сунула тряпицу с жеваным хлебом — он зачмокал, затих.

Голопузый мальчишка так и стоял, прижавшись к матери, и разглядывал нас с Варей с любопытством. А девочка в сарафане сжимала в руках тряпичную куклу. А потом спрятала ее за спину, словно побоявшись, что мы отнимем.

Я вспомнила про ту куклу, что Варя подарила Глаше и удивилась, что девочка не играет ею. И спросила об этом у матери.

Но та усмехнулась почти беззубым ртом:

— Вот ишо! Они же поломать могут! Я ее в сундук убрала.

Я чувствовала, как внутри что-то сжималось и холодело. В усадьбе у нас тоже было бедно. Но на фоне этой бедности можно было сказать, что мы жили почти роскошно. Да, у нас давно не было ремонта, а мебель скрипела. И мы не могли позволить себе зажигать столько свечей, сколько у нас было люстр и канделябров. Но мы не голодали, и в доме у нас было тепло и светло.

Женщина следила за моим взглядом. Она не оправдывалась и не жаловалась. Просто стояла, покачивая ребенка. И явно знала, о чём я думала сейчас.

— Давайте я вам хоть молочка налью.

Она положила ребенка в висевшую под матицей люльку, подошла к печи, достала глиняный горшок, налила молоко в кружку — щербатую, с отбитым краем. Подала мне. Потом плесканула в еще одну кружку и подала уже Варе. Я думала, что девочка откажется. Но нет, прильнула губами.

Молоко было теплым, густым. Я пила, надеясь, что хозяйка не отдала нам последнее.

Когда мы допили молоко, я достала из кармана оставшиеся деньги, протянула хозяйке. Тут было немного, едва ли больше рубля — несколько серебряных и медных монеток разного достоинства. Но на них можно было купить килограмм пять муки. Я дала бы и больше, но я почти всё потратили на жемчуг.

Хозяйка посмотрела на деньги, потом на меня. В ее глазах мелькнуло недоумение. Словно она не понимала, зачем я даю так много. Потом взяла, быстро спрятала в карман, перекрестилась на образа над лампадкой.

Тут заскрипели ступени крыльца, а через мгновение в избу вошла Глаша с большим, наполненным водой до краев деревянным ведром. Ведро казалось просто огромным в ее руках. И мое сердце снова содрогнулось.

— Ваше сиятельство! Простите, вам ждать меня пришлось!

— Всё в порядке, не спеши! Мы подождем тебя на улице.

Мы с Варей вышли на крыльцо. Воздух показался мне удивительно свежим после духоты избы. Кучер сидел на козлах. Мы сели в экипаж, а через минуту в него заскочила и Глаша. В ее глазах были слёзы. Видно было, что она любила и этот дом, и свою семью, и расставаться с ними ей каждый раз было непросто.

Оставшуюся до дома дорогу мы проделали молча. Глаша задремала. А вот Варя не спала. Она сидела, прижавшись ко мне, и о чём-то думала.

Домой мы вернулись уже