Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

бразильянка, наполовину испанка, живет в Лос-Анджелесе, обожает моду, электронную музыку и кофе. У нее каре, веснушки, пухлые губы и теплые карие глаза – типичная красивая миллениалка, настолько стильная и живая, что сумела привлечь не только три миллиона подписчиков, но и заполучить рекламные контракты с Calvin Klein и стать моделью Prada. В сторис она делится искренними чувствами, рассказывает о важности социального активизма, о необходимости заботиться об экологии. А еще она исполняет песни собственного сочинения. Она вызывает симпатию, такая немного неуверенная и иногда смешная, ею легко восхищаться – многие хотели бы себе ее жизнь!

История Лил Микела на сайте JournalduLuxe.fr

Но есть одно «но»: она полностью цифровая. Это выяснилось только спустя несколько лет, что вызвало бурю негодования и массовые отписки. Сейчас аккаунт скорее мертв, чем жив, но разве она одна такая, кто притворяется? Этот частный случай точно иллюстрирует всю логику постмодерновой культуры, в которой границы между реальным и вымышленным размываются. Важно не то, кем ты являешься, а какое впечатление производишь.

Постмодерновая культура – это фабрика симуляций. Виртуальное довлеет над реальным. Например, модель Белла Хадид, «самое красивое лицо мира»[89], с помощью пластических операций, косметологии, цифровой обработки и тщательной стилизации «изобрела» свою нынешнюю красоту. Поклонники это понимают, но вместе с тем пытаются стать на нее похожими неадекватными средствами, то есть без серьезных вмешательств – затянуть тугой хвост на затылке, чтобы сделать эффект «лисьих глаз», занимаются фейсбилдингом и делают тренировки модели, потому что искусственный образ кажется более правдивым и соответствующим идеальной красоте, чем природные данные. Тщательно «собранная» внешность сделала ее символом эпохи. Сегодня никто не спрашивает, насколько ее красота настоящая, – важно, что она работает, вызывает восторг, лайки, репосты, вдохновляет. Постмодерн говорит: неважно, что подлинно, – важно, что эффектно.

Работают на идею превосходства виртуального над реальным и мобильные приложения с бьюти-фильтрами, которые позволяют девушкам вроде бы просто улучшить внешность, но в реальности не создать симуляцию естественной красоты. Нейросети генерируют образы красивых девушек для рекламы, потому что они эффективнее влияют на потребителя, чем реальные модели. В этой логике снимается вопрос – насколько красота натуральна, важно лишь, чтобы многочисленные манипуляции с телом профессионально имитировали натуральность. Это создает особую реальность, где не имеет значения статус красоты – реальный или фиктивный. Например, восторженная фанатка современной поп-дивы Арианы Гранде влюблена в ее сценический образ, ее идеальную фарфоровую кожу, естественную красоту и подтянутое тело, роскошный голос. Фанатка стремится походить на нее, ходит к косметологу, чтобы кожа стала гладкой, без пор, и очень расстраивается, когда осознает, что не может быть такой же. Она ходит на вокал, чтобы петь как ее кумир, но ее голос никогда не станет таким же чистым. Она даже не замечает разницу между живым и обработанным звучанием. Она не может понять, что ее идеал – всего лишь образ, которого в жизни не существует! Певица притворяется идеальной – в этом ей помогают стилисты, фоторедакторы, звукорежиссеры, которые создают иллюзию идеальности. И, возможно, для самой певицы ее сценическое амплуа тоже затмевает ее обычный внемедийный образ. Например, она сама начинает верить, что звучание ее голоса в записи – это ее заслуга, а не звукорежиссера, что у нее прекрасные внешние данные, хотя над ними трудятся армии стилистов, визажистов и прочих профессионалов. Идея природной красоты осталась в прошлом.

Бунт против нормы

В то время как виртуальные красотки покоряют мир, на модную сцену выходят те, кто максимально на них не похож, кого культура прятала, стыдилась, – модели plus-size (Эшли Грэм, Тесс Холлидей), возрастные модели (80-летняя Джоан Дидион стала лицом рекламной кампании Céline, Линда Родин вернулась в фешн-индустрию после 60), модели с особенностями кожи (Винни Харлоу – модель с витилиго) и другие, кто до этого существовал в сумеречной зоне модного сообщества.

Этих разных женщин объединяет то, что они сознательно нарушают привычные представления о конвенциональной красоте и их тела становятся визуальным протестом против диктатуры стандартных идеалов. Эти тела говорят: красота больше не обязана быть молодой, стройной и безупречной – теперь она может быть разной.

Один из постмодерновых приемов создания нового образа тела – деконструкция. Прием заключается в том, что постмодерн берет то, что считается естественным, нормальным, правильным, – и показывает, что это всего лишь культурная конструкция, а не истина или природа. А значит, конструкцию можно разобрать и пересобрать, чтобы она потеряла власть над человеком. Обращаю внимание: деконструкция – это не просто разрушение, а всегда пересборка старого образа в новый, альтернативный, освобождающий образ[90].

Яркий пример – певица Бьорк, известная своей критикой гендерных стереотипов, которая экспериментирует с модой на грани безумия и уродства. Наряд Бьорк от Айрис ван Херпен 2013 года – это воплощение постмодернистского подхода в моде: он сочетает в себе футуристические формы и сложные текстуры, размывая фундаментальные границы между природным и искусственным, органическим и технологичным. Этот костюм – деконструкция традиционного платья и человеческого облика как такового, благодаря чему тело превращается в живую скульптуру, в арт-объект.

Наряды Бьорк на сайте журнала Vogue Scandinavia

Из современных звезд можно привести в пример Джулию Фокс, которая деконструирует привычную красоту, добавляя своим нарядам эффект неожиданности – гранжевые элементы уличной эстетики, провокационные силуэты и нестандартные материалы. Ее наряды выходят за рамки привычных оценок «красиво/некрасиво», смещая фокус внимания на странные, необычные детали наряда.

Самая яркая деконструкция красоты проявилась в модном тренде ugly chic («уродливая мода»), который сознательно переосмысляет и эстетизирует некрасивое, странное, нелепое. Это игра, которая демонстрирует красоту в уродстве. Идея ugly chic восходит к постмодернистской игре со вкусом, иронии и критике капиталистических стандартов привлекательности. Это может быть как одежда, намеренно лишенная элегантности (мешковатая, странного кроя, «с дурным вкусом»), так и визуальные образы, сочетающие несочетаемое. Леди Гага использует приемы постмодерна через эклектичное смешение стилей – от авангардных костюмов из мяса и металла до гламурных платьев с винтажными отсылками, сочетая театр, перформанс и поп-культуру в одном образе. Она деконструирует нормы женственности, используя пародию и самоиронию, что одновременно шокирует и восхищает.

Разнообразие тел

В постмодерновой культуре противоборствуют два типа персонажей – те, кто симулируют, и те, кто их разоблачает. Когда мода и реклама начинают продвигать нетипичные тела – возрастные, нестандартных форм или с особенностями кожи, – это разрушает привычную связь между красотой и социальным статусом. Вместо того чтобы подчиняться шаблону «красивое – значит правильное», эти образы запускают новый код: норма теперь не одна, а множественна и за каждой стоит право на видимость, принятие и уважение.

Телесное разнообразие постмодерна заключается в отказе видеть красоту исключительно в жестких навязанных эталонах, а вместо этого замечать ее во всем многообразии тел, независимо от возраста, форм, размеров, рас. Красивым может быть любое тело, и этот посыл несет в себе освобождающий потенциал – он разрушает монополию