Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

Ольга бузова: метамодернистская неустойчивость между слезами и самоиронией

Бузова – живой манифест эпохи, где искренние слезы соседствуют с пародией на саму себя в мемах, а публичный образ балансирует на грани трогательной наивности и циничного пиара.

Феномен Ольги Бузовой – это классический пример метамодернистского разрыва между искренностью и самоиронией. Ее образ местами гипертрофированно женственный, она не заигрывает с модными трендами на асексуальность или унисекс, «уродливую моду», она телесно воплощает образ той, кого в социальных сетях девушки концептуализировали как «девочка-девочка». У нее длинные уложенные волосы, классический женственный макияж, обтягивающие платья, подчеркивающие изгибы фигуры, часто каблуки, а не плоская подошва и плюс к этому широчайший диапазон переживаний: она в прямом эфире плакала из-за измены мужа, устраивала скандалы и публичные истерики, делала громкие признания. До сих пор выходят противоречивые новости о том, как она на публике страстно целуется с популярными мужчинами, примеряет свадебные платья, заявляет, что ждет того единственного, с кем заведет семью на всю жизнь, и зритель чувствует: это не шоу, а гипертрофированная, какая-то болезненная откровенность. Ее эмоции чрезмерны, внезапны, лишены контроля – но именно в этом их сила притяжения для зрителя, уставшего от искусственности и холодного профессионализма знаменитостей.

Ольга Бузова

Фото: Persona Stars / Legion-Media

Но для осцилляции откровенности мало – тут же включается вторая линия: Бузова снимает TikTok, где пародирует сама себя, делает мемы про собственные слезы, как бы сообщая аудитории: «Я знаю, как это выглядит». Это разрушение четвертой стены – типичный жест метамодерна: зритель не знает, где заканчивается «настоящая Оля» и начинается «персонаж Бузовой», и именно это создает притягательную амбивалентность. Она одновременно жертва и актриса, наивная и стратегически ироничная, которая находится и на исповеди, и на сцене одновременно.

Так рождается новый тип публичности: театр реальных эмоций, где слезы и селфи – не противоположности, а два уровня одного и того же искренне ироничного образа. Когда Ольга Бузова снова и снова повторяет «Я просто хочу любви», это звучит потрясающе банально – как реплика из низкопробной мыльной оперы, обесцененная чрезмерным повтором. Но в этом-то и суть: за наивно звучащими словами скрывается подлинная жажда близости, которую чувствует целое поколение, уставшее от цинизма, разоблачений и разочарованности. Люди снова хотят чего-то простого, узнаваемого, человеческого – чтобы чувства были ясными, а слова не нуждались в пояснении. Это и есть суть метамодернистской культуры – искренность через шаблон, настоящесть через цитату. Потому Бузова трогает многих людей: она взывает к общему, не стыдясь простоты.

Профессиональные певцы часто испытывают раздражение и даже неприкрытую ненависть к Ольге, так как это столкновение двух эпох: модернистской эстетики с четкой иерархией (профессионал/дилетант) и метамодернистской чувствительности. У Бузовой нет музыкального образования, сильного голоса или сложной вокальной техники – и тем не менее именно она собирает стадионы и выпускает хиты. Для певцов старой формации это когнитивный диссонанс: они не могут объяснить ее популярность в привычных терминах. Если раньше ценили качество исполнения и глубину материала, то в эпоху метамодерна важнее эмоциональность, узнаваемость, искренность, и Бузова идеально отражает эти новые критерии – она не столько поет, сколько переживает, исповедуется, живет на сцене. Я, не будучи «котенком», не тоскую по искренности любой ценой, даже мем-культура мне не близка, но как исследовательница современной культуры могу сказать, что Бузова и подобные искренние персонажи – это лакмусовая бумажка, показывающая, что публика устала от сложных нарративов, от прожженного цинизма и хочет простых эмоций. Она добровольно превратила себя в мем («Бузова – это состояние души»), но не обесценивает себя, а использует это для нового уровня диалога с аудиторией. Ее слезы – это и настоящие эмоции, и контент, граница между приватным и публичным стерта.

В ее телесном образе нет жестких границ между игрой и истиной, между сценой и приватным разговором. Это тело, которое страдает на публику, сознательно публикует страдание и затем еще и иронизирует над этим.

Тело Бузовой не перестает колебаться между искренностью и серьезностью: оно демонстрирует эмоции, спонтанность, аффекты, искренность, которые прячут профессиональные звезды модерна, и в то же время оно подключено к медиа, которые это фиксируют. Такая метамодернистская композиция стирает грань между исповедью и самоиронией.

«Новая искренность» как тоска по подлинности

Страшный сон модерниста – потерять лицо. Ведь его социальная жизнь посвящена бесконечному производству масок, он желает встроиться в символический порядок и занять высокое положение в общественной иерархии. Его «я» – это сборник алгоритмов, отточенных культурой, чтобы соответствовать нормативам и требованиям общества.

Что такое искренность? Это режим мышления, в котором совпадают внутренние намерения человека и его действия[86]. Термин «новая искренность» возник в качестве реакции на игровое ироничное отношение к постмодерну, который высмеивал попытки серьезно относиться к чему-либо, принимая это за наивность. Помимо этого, люди устали от фальши культуры, шоу-бизнеса, общества потребления. Мир полон манипуляций, жажды денег, социальной конкуренции и цинизма, и метамодернистам в нем неуютно: они не хотят разрушать смыслы, как постмодернисты, но и устанавливать их, лишь веря в них, тоже сложно. Для них последняя опора подлинности и честности – это эмоции. Метамодернист сентиментален – его интересуют любые живые эмоции, человечные люди. Это проявляется в том, что впервые интересными массовому зрителю стали негламурные персонажи из народа, которые заводят социальные сети, пишут в блогах о своих буднях, представители разных профессий – от стюардесс до лесничих – рассказывают о своей работе. Реалити-шоу с разной степенью успеха демонстрируют и обычных людей, которые беременеют, учатся хорошим манерам, пекут торты и худеют. В мире спектакля и отполированной картинки люди тоскуют по подлинности, по сырой, неотформатированной реальности[87].

По этой причине самые продвинутые звезды стали эксплуатировать тему искренности, показывая свои настоящие жизни. У кого-то это выходит удачно, у кого-то сценический образ обрастает маской искренности, закручивая новый виток продуманного спектакля. Тем не менее в эпоху метамодерна звезды Голливуда все чаще используют свои тела как трансляторы «новой искренности» – для выражения уязвимости, странности, хаоса, неловкости и подлинности. Их тела становятся инструментом эмпатии, перформанса личной драмы или самоиронии, а не просто объектом желания. Отныне это не священные монстры модерна, а ранимые и хрупкие личности с человеческим спектром эмоций. Кому-то мы верим больше, кому-то меньше. Певица Селена Гомес активно делится опытом борьбы с психическими заболеваниями, включая биполярное расстройство, депрессию и тревожность. Певица Леди Гага также рассказывает о жизни с хронической болью, связанной с фибромиалгией, вызывающей ряд проблем – от нарушения сна до депрессии. Гага подчеркивает, что ее психическое здоровье сильно влияет на творчество и она использует музыку как способ справиться с трудностями.

Телесный образ Билли Айлиш – воплощение новой искренности. Он претерпел значительные