Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

Эмоциональная реакция знакомой – это не ее личная проблема, а проявление глубокого культурного конфликта. Она чувствует вторжение в привычный ей порядок вещей, где стройное тело – норма, а все остальное – ошибка. Постмодерн же говорит: ошибка – это само представление о существовании нормы. Отныне тело может быть любым. Вместо единого стандарта признается множественность вкусов, эстетик и телесных форм, каждая из которых имеет право на существование. Красота становится не универсальной истиной, а высказыванием: личным, ситуативным, контекстуальным.

Если, согласно постмодерну, тело не имеет истинной сущности, его можно создавать исходя из личных переживаний, предпочтений. Отказ от категорий «нормальное» и «маргинальное» – не отрицание реальности, а шаг к этике, где уязвимость и нестабильность перестают быть клеймом.

Постмодернисты подсветили главную особенность модерна, которая скрывает в себе ряд проблем: общество делит тела на категории так просто, будто это право дано от природы. Для модерна нормативные тела – здоровые, продуктивные, соответствующие гендерным и возрастным стандартам, а маргинальные – больные, стареющие, инвалидные, слишком толстые или худые, низкие или очень высокие. Их тело воспринимается как ошибка, сбой, который надо исправить.

Но тело, и это главное открытие постмодернистов, динамично и исторично, оно меняется, пока живет. Оно травмируется и болеет, стареет и омолаживается, устает и заряжается энергией. Чем упорнее человек стремится к предельно конкретному статичному образу, тем выше вероятность, что этот образ навязан извне. Разрушая иерархии, мы не теряем реальность, а обретаем свободу переопределять себя. Тело отныне не тюрьма природы, а открытый текст.

И вот мы уже перешли к сложной и запутанной современности, где нет твердых оснований, а есть множество конкурирующих истин. Это создало как новые возможности для свободы, так и новые формы тревоги и дезориентации.

Давайте еще усложним современную картину мира и введем третью культурную логику, которая критикует две предыдущие. Если все это борьба за власть, то когда жить? Куда девать желание верить хоть во что-то? Что делать с верой в идеалы, по которым тоскуем?

Культурная ситуация № 3. Метамодерн – между искренностью и серьезностью

Я пишу эти строки, сидя в московской модной кофейне. Скоро Пасха, и я заказала безглютеновый кулич с матча-начинкой. Видимо, я это сделала из позиции метамодерна. Сейчас поясню.

Я уважаю религиозные традиции. А религиозным людям даже завидую. Я из сочувствующих. И умом понимаю, что безглютеновая выпечка – это иронично в отношении кулича: на переднем плане религиозная символика, но начинка-то из японской кулинарной матчи из провинции Идзу. Это самоироничное подтрунивание с моей стороны над обществом потребления, но одновременно это никак не оскорбляет православную символику и не преуменьшает ее значимость. Это не модерн, расколдовывающий веру в чудеса. Это не постмодернистская пародия. Это нечто третье. Безглютеновый кулич с начинкой из матча – метамодерновый жест: ты принимаешь традицию, адаптируя ее под себя; ты иронизируешь, но не разрушительно, а с нежностью и уважением; ты играешь с формой, но не отказываешься от глубины и смысла.

Такое колебание между серьезностью и иронией – симптом зарождающейся логики метамодерна, культурной ситуации неопределившихся людей.

Россия за последние сто лет прошла через радикальные фазы – модерн в форме СССР и веру в светлое будущее, постмодерн после распада Советского Союза, с которым пришли разочарованность, деструкция, цинизм. Метамодерн предлагает третью позицию: не возвращение к наивной вере, но и не полное разрушение, а серьезность сквозь иронию.

Молодое поколение в России (условно – родившиеся в нулевые), зумеры, устали от постмодерна, его разочарованности и утраты смысла, они тянутся к искренности, эмоциональности, их интересуют темы заботы, травмы, уязвимости. Поколение, выросшее в постмодерне (в России – 1990–2000-е), научилось защищаться иронией. Но в 2010-х появилась усталость от цинизма и потребность в настоящих эмоциях, и метамодерн позволяет это совместить: ты можешь быть ранимым и шутить над собой. Интернет дал площадку для таких гибридных высказываний – это особенно хорошо заметно в юморе и мемах. Любой может сделать мем, снять странное видео, рассказать о своих чувствах – и сразу получить отклик. В метамодерне важна субъективность, аффект, интимность, эмоция, переосмысление банального.

Суровый мир беззащитных котят

Я люблю интересоваться, чем живут обитатели разных сред, но не через их саморепрезентацию, а через анализ их речей и телесных образов. Одно из экзотических племен – это студенты, которых исследователи теории поколений отнесли бы к зумерам. Они родились в эпоху нулевых, когда общество устало от цинизма постмодерна, но перестало верить в метанарративы. Когда в учебных переписках со студентами стало зашкаливать количество мемов с грустными котятами, я спросила, почему они так любят эти мемы. Один, самый рефлексирующий, ответил, что студенты чувствуют себя такими котятами – маленькими перед агрессивным жестоким миром. На мой ответ «Понятно, почему мне не смешно. Мне чуждо чувство беззащитности» студент написал:

«Потому что вы не котенок».

Это и есть ситуация метамодерна. В классическом модерне преподаватель – носитель истины, в постмодерне – объект деконструкции, разоблачения и критики. «Котенок» в модерне звучит как дерзость, а в постмодерне – как подрыв иерархии. В метамодерне иерархия вроде бы и есть, но в нее «играют» – студент называет себя «котенком», а преподавателя – «не котенком». В метамодерне «котенок» произносится и серьезно, и иронично, и нет весов, которые определят пропорцию этих двух чувств.

Это и называется осцилляцией – характерная черта метамодерна: неустойчивое колебание между противоположными состояниями, из которых невозможно выбрать, – серьезность/ирония, вера/скепсис, наивность/цинизм, причем без попытки принять одну сторону окончательно[85]. Для истинного метамодерниста это не путаница, не плохое понимание себя, а осознанное пребывание в противоречии как в естественном состоянии.

Такая неустойчивость чужда модернистам и постмодернистам, и уж тем более людям традиционного общества, которые верят в Бога как носителя единой истины. Модернисты верят в прогресс, порядок и иерархию, для них колебание – это слабость, запутанность и попросту глупость. Эта неопределенность им напоминает double bind («двойной зажим»), ситуацию, в которой человек отправляет взаимоисключающие сообщения и не может выбрать один из вариантов – что именно он как монолитная личность хотел сказать.

Как носят реплику известного бренда модернист и метамодернист? Модернист покупает поддельную сумку LV, чтобы выглядеть стильно и дорого и произвести впечатление. И одновременно с этим он испытывает стыд или тревогу из-за того, что его могут разоблачить. Модернист, как персонаж Достоевского, раздираем противоречиями, но ищет окончательный ответ. Метамодернист покупает реплику, но для него эта покупка не составляет проблемы. Метамодернист взял черты от модерниста и постмодерниста. Как постмодернисты не верят в истину каких-либо истин, из-за чего невозможна серьезность в отношении оригинальности вещи, так и метамодернисты не выстраивают и не разоблачают иерархию между оригиналом и копией, а вписывают паль и аутентичные брендовые вещи в часть своей ироничной эстетики.

Интернет – это площадка, где прорастает метамодерн. И показать, как метамодерн влияет на восприятие тела, я