Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

обещали правильный путь для всех, но на деле оказались инструментами власти и идеологий, из-за которых пострадали люди – их большие модернистские проекты воспринимают как средство достижения великой цели. Проекты модерна основывались на вере в единую истину, которую можно рационально постичь и навязать другим. Однако практика показала, что любая универсальная истина становится орудием насилия, безжалостно подавляя инакомыслящих, инаковерующих и целые народы, не вписывающиеся в их утопические схемы.

Постмодернистское мышление возникло как ответ на реальные исторические травмы и разочарования XX века. Оно отразило кризис веры в то, что человечество может найти единый путь к счастью и справедливости, и эта доля разочарованности, пожалуй, понятна каждому из нас.

Но как это все относится к нашей теме? Тело становится излюбленной темой постмодернистов, ведь именно оно в модерне предельно мифологизируется и обрастает нарративами. Постмодернисты критикуют три идеи модерна: тело противоположно разуму, и его можно изучать изолированно; нормативность тел обусловлена природными законами; есть единая, естественная телесность.

Критика противостояния «природа – культура»

Французский философ, которого причисляют к постмодернистам, Жак Деррида выявил, что вся западная мысль – от Аристотеля до современной науки – строится на жестких оппозициях, где один полюс объявляется истинным, а другой – его искаженной копией. Когда мы говорим о теле, эти бинарности становятся особенно очевидными: природа/культура, биологическое/социальное, естественное/искусственное. Мы привыкли считать, что природное тело – это нечто данное, чистое, настоящее, а все, что создано культурой (мода, диеты, пластика), – это уже искажение. Но Деррида показывает парадокс: сама эта иерархия – уже конструкт, миф, который скрывает, что природа в человеке всегда уже опосредована культурой[82]. Как минимум это опосредование происходит через нашу речь.

Деррида разрушает привычную для классической философии оппозицию тело/разум, показывая, что сама эта бинарность – продукт западной метафизики, где тело всегда маргинализируется как низшее, а разум возводится в абсолют. Он раскрывает, что разум не существует вне материальности языка и телесных практик, которые его конституируют, например письмо, жесты, поведение. Из этого можно сделать вывод: чистое мышление есть иллюзия. Таким образом тело не противоположно разуму, а является его неразрывной средой, условием существования. Во время выступления мысли лектора проявляются в словах, а также в тембре голоса, интонации, скорости речи, жестикуляции, позе и даже мимике. Если выступающий нервничает, его руки дрожат, дыхание становится прерывистым, голос теряет уверенность, тогда смысл сказанного меняется, даже если слова те же самые. Чистое мышление, отделенное от тела, невозможно: тело формирует, усиливает и меняет наши идеи.

Возьмем, например, женское тело. Оно веками описывалось как близкое к природе (менструации, материнство), но одновременно – как нечто, требующее контроля (корсеты, эпиляция, диеты). Здесь работает двойная логика: тело объявляется естественным, но тут же маркируется как опасное, чрезмерное, нуждающееся в дисциплине. Типичная ситуация: после родов актриса Джессика Альба призналась, что в течение нескольких месяцев носила двойной корсет день и ночь, чтобы вернуть свое тело к прежней форме и подготовиться к фотосессии с плоским животом[83]. Этот пример хорошо иллюстрирует двойную логику, о которой мы говорим: с одной стороны, для тела естественно выполнять свои природные функции, проходя через роды и восстановление. С другой стороны, оно воспринимается как неестественное, потому что не соответствует культурному идеалу красоты, и поэтому требует строгого контроля – корсетов, диет, тренировок. То есть тело одновременно и природное, и подлежащее дисциплине, и эта противоречивая логика показывает, как культурные ожидания навязывают постоянную работу над собой даже там, где природа уже все сделала.

Другой пример – натуральная красота и макияж. Даже когда мы хвалим естественную внешность, на самом деле, как правило, имеем в виду конкретный стандарт – чистая кожа, симметрия лица, отсутствие отеков, что достижимо лишь через искусственные процедуры. Эта двойная логика работает и для мужского тела: природная сила должна быть культурно оформлена – спортзалом, рельефными мышцами, уверенной походкой и поступками «настоящего мужчины», независимо от того, что вы вкладываете в это понятие.

Получается, природные данные мы завоевываем через бесконечные культурные практики. Благодаря идеям Деррида можно понять телесный парадокс: чем усерднее мы пытаемся вернуться к природе – через натуральное питание, отказ от химии, прислушивание к организму, – тем очевиднее, что сама эта природа и есть культурный фантом. Органическая еда выращивается в лабораториях, естественная красота требует сложного ухода, а «диалог со своим телом» изначально звучит как фикция.

Но что из этого следует? Это вовсе не призыв отказаться от культурных благ. Я лишь призываю к осознанности. Если мы понимаем, что тело – многослойный текст, где природное и культурное переплетено, значит, этим можно управлять осознанно. Например, мы можем использовать косметику, фитнес, питание или медитацию, чтобы экспериментировать с внешностью, играть с амплуа, самостоятельно отслеживать самочувствие и настроение, но при этом не принимать их как единственно правильные или естественные.

Таким образом осознанный подход к телу позволяет видеть, что любые практики – от косметики до фитнеса – не являются ни естественными, ни обязательными, ни самовыражением, которые открывают путь к «настоящей женственности», красоте, здоровой норме. Это всего лишь инструменты. Чем больше мы стремимся к естественности, тем глубже погружаемся в симуляцию. Деррида напоминает: любая попытка найти подлинное тело ведет лишь к новым слоям интерпретаций и самообмана. А значит, наша свобода заключается в том, чтобы научиться играть со своими образами, разоблачая их условность.

Нормальные и маргинальные тела

Моя знакомая уже много лет живет в Америке, но ее русская модерновость – стремление к высоким стандартам красоты, требованиям к стройности в отношении девушек – это часть ее культурной идентичности. И однажды она записала эмоциональное длинное аудио из торгового центра, куда приехала на шопинг.

«Да сколько можно? Почему, когда я приезжаю выбрать себе что-то красивое, я должна продираться через сотни реклам с толстыми женщинами?! Почему в магазине белья одежду не рекламируют стройные, нормальные девушки?»

На что я ответила:

«Эта реклама в воспитательных целях. Она будет там висеть до тех пор, пока люди будут считать нормальными исключительно стройных».

Конечно, этот ответ ее не устроил. Модерн утверждает нормативную модель тела: красота – это стройность, молодость, симметрия; любые отклонения – дефекты, требующие коррекции. Эти стандарты выступают как универсальные, якобы объективные, и становятся частью культурной идентичности человека – как в случае с подругой, для которой идеал стройного женского тела вписан в сам способ восприятия мира.

Постмодерн, напротив, борется с универсальными нормами, утверждая, что нет одного «правильного» тела. Он вводит в публичное пространство тела, ранее невидимые или стигматизированные: разной национальности, весовой комплекции, возрастные, с инвалидностью. Это не просто культурный сдвиг – это деконструкция самой идеи о том, что визуальная эстетика должна подчиняться единому стандарту. В этом контексте реклама с разными телами – не провокация, а жест включения, культурное заявление: нет центра, нет эталона, все тела имеют право быть видимыми[84]. Хотя для модерниста все это выглядит кошмарно: