Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

Но никто из них и близко не подошел к той разновидности предельной искренности, которой достиг известный российский антигерой – рэпер и интернет-персонаж Павел Ивлев, более известный под сценическим псевдонимом Паша Техник, скончавшийся в 2025 году. Человек, который страшит любителей мемов с котятами так, что они не могут отвести от него взгляд.

Паша Техник – это, пожалуй, единственная российская знаменитость, которая никогда не носила маски, так как для того, чтобы маску носить, нужно прилагать усилия. Но из-за сильной алкогольной и наркотической зависимости у него не было ни ресурсов, ни желания, что и сделало его звездой интернета.

Зрителю и смешно от комичности ситуации, когда закостенелое тело рэпера в скрюченной позе лицом вниз лежит на городской улице, и страшно от чудовищности этой же ситуации – той самой потери лица, ведь не каждый человек способен ее пережить. Это тело существа по ту сторону социальности, которое отвечает на вопросы интервьюера из другой реальности, в которую никто в здравом уме не решится заглянуть, а заглянуть любопытно.

Даже когда он под кайфом или в сильном алкогольном опьянении, его цинизм становится усилителем правды. Его фразы вроде «меня надевают, как презерватив» – это исповедь наркомана, которая понятна даже тем, кто ведет здоровый образ жизни. Он не притворялся бунтарем – он в самом деле жил наперекор современному миру и делал это с такой наивной беспощадностью, что это становится грустным мемом, вводящим в когнитивный диссонанс всякого зрителя.

Он не играл в глубокого поэта, и это нашло отклик. Его треш-поэзия примитивна, но честна, и парадокс его искренности в том, что зрители смеются, но чувствуют боль, всерьез осознавая, что наблюдают за настоящим когнитивным распадом, и в итоге получается своеобразный метамодернистский эффект «смеха сквозь слезы».

Его видео в состоянии опьянения или наркотического трипа – это перформанс: заплетающаяся речь, стеклянный взгляд, неуклюжие движения показывают распад тела так откровенно, что все превращается в жуткое цифровое шоу. Любая правда, даже самая мерзкая, подается как «новая искренность»: каждое его падение тут же снимают, обсуждают, тиражируют. Что его объединяет с Бузовой, так это готовность смеяться над своими выходками, превращая это в зрительский контент.

Паша Техник в соцсетях был живым перформансом метамодернистской телесности, где его образ становится одновременно мемом, исповедью и социальной трагедией.

Надежда кадышева: русь на стероидах

Золотые кокошники, расшитые сарафаны, рукава-колокола, лубочные сапожки на каблучке, будто сошедшие с картины Билибина, а позади удалая подтанцовка в ярких околонародных костюмах на фоне березок и куполов в свете прожекторов как на древнерусской дискотеке. Это воистину Русь на стероидах, которая не имеет отношения к реставрации традиций. Причем певица не занимается ни пародией, ни высмеиванием, но это и не отображение реальности. Однако такое искреннее отношение певицы к своему странному творчеству трогает юное поколение. Молодые люди любят песни Кадышевой за ностальгию по русскости, которой никогда не было.

Метамодерн Кадышевой 2025 года проявляется в том, что зрители распознают китчевость шоу, ее нарядов и при этом искренне подпевают ей. Телесность Кадышевой – это гипертрофированная народная женственность в кокошнике, ее пластика балансирует между лубочной наивностью и эстрадной эксцентрикой, создавая парадоксальный сплав искренности и театральной игры. Она одновременно архаичный образ «русской бабы» и постмодернистская реконструкция традиции, которой никогда не существовало, но поданная с такой ностальгической теплотой, будто все мы когда-то там жили.

Современность на перекрестке культур

Когда я вспоминаю день в Египте, описанный в начале главы, я больше не думаю в категориях стыдно/неуместно. Теперь я вижу перед собой сцену, в которой ясно проявились разные телесные стратегии. Это была не просто забавная курортная зарисовка, а наглядный спектакль, где каждое тело жило в своей реальности – и по-своему говорило о культуре, к которой принадлежало.

Мусульманка в никабе – это не просто человек, скрывший лицо. Ее тело – знак принадлежности к высшему сакральному божественному порядку. Оно регулируется извне, поэтому подчеркнуто подчинено. Телесная стратегия – подчинение духовной жизни.

Аниматор в маске и платье – это пародийное карнавальное тело, высмеивающее символы власти. Оно отсылает к королеве, к гендеру, к телесности как к любимым игрушкам постмодерна. Его представление подобно эстетической игре, развернувшейся на открытии Олимпийских игр во Франции 2024 года, которую превратили в настоящий карнавал. Если вы смотрели ту скандальную олимпиаду, то помните, как вместо парада спортсменов на барже выступали драг-артисты, артисты в нарядах античных богов и поп-звезды, слившись в одном безумном шоу. Греческие мифы и христианские символы переплелись с иронией и китчем, вызвав бурю негодования у консерваторов. Этот перформанс стал манифестом перевернутого мира, где власть, тело и традиция смешались в праздничном хаосе. Вот почему это вызвало волну возмущения у огромного количества зрителей.

Я, стоящая с бокалом пива и краснеющая от культурного когнитивного диссонанса, оказалась в позиции типичного модерниста. Мое смущение возникло не из непонимания, а, наоборот, из слишком точного понимания: я тогда верила, что разные тела должны существовать в своих мирах и не пересекаться в реальности. Моя модернистская стратегия сводилась к контролю – я следила за осанкой, жестами, выражением лица, лишь бы никого не задеть. А потом поняла: людям вокруг было совершенно все равно.

Да, в этой композиции не хватало лишь метамодернистского тела. Но обращаю ваше внимание на то, что модернисты игнорируют существование осциллирующих метамодернистов. Так что, возможно, они там были, но мой модернистский взгляд, настроенный на жесткие бинарные оппозиции, этого тогда не уловил.

И вот что я поняла. Тело – не просто носитель культуры, но и ее активный производитель. В одной и той же ситуации одно тело может стремиться к визуализации порядка, другое – иронизировать, третье – тревожиться, четвертое – выражать эмпатию. Мы можем находиться в одном месте, но существовать в разных смысловых реальностях.

Мы больше не можем полагаться на одну культурную стратегию, которая бы объяснила все. Наши тела живут на перекрестке традиции, модерна, постмодерна, метамодерна. Мы одновременно наследуем нормы, подвергаем их критике, иронизируем над ними, стремимся к подлинности и одновременно находимся в непрерывной взаимосвязи с телами, объектами, медиа и средой. Современность больше похожа на карнавал, где каждый выступает в своей маске и по своим правилам.

И что нам с этим делать? Первое – наблюдать, а не судить. Попробуйте смотреть на культурные ситуации как на сцены, где каждое тело действует по своей логике. Это не значит оправдывать все подряд, но значит не торопиться с реакцией. Иногда то, что вызывает шок или кажется дурновкусием, в другой логике – просто способ быть собой.

Второе – учиться телесной гибкости. Вы можете хотя бы попробовать примерить разные образы. Иногда достаточно пройтись по улице в другом районе города, сменить одежду, побыть в ином ритме. Чем больше телесных стратегий вы