Петр Столыпин. Нам нужна великая Россия - Дмитрий Владимирович Табачник

I Думы позиции, несмотря на все неприятие деятельности думских революционеров, Николай II придерживался и далее: «…я буду неуклонно покровительствовать учреждениям, которые я даровал, будучи заранее уверенным в том, что вы приложите все силы, чтобы служить родине, удовлетворить нужды столь близких моему сердцу крестьян и обеспечить народу развитие его благосостояния, всегда памятуя, что действительное благосостояние государства заключается не только в свободе, но также и в порядке, основанном на принципах конституции».

Подобной же позиции придерживался и министр внутренних дел, считавший, что возвращение к самодержавному прошлому уже невозможно. Показательно, что Витте принадлежит и такая неожиданная характеристика Столыпина: «Галантный, обмазанный с головы до ног русским либерализмом, оратор школы русских губернских и земских собраний». Даже Милюков был вынужден сделать некое полупризнание: «Столыпин выступал в двойном обличье — либерала и крайнего националиста (возникает закономерный вопрос: если Столыпин действительно был „крайним националистом“, то почему его так люто ненавидели черносотенцы? — Авт.)».

Для подобных характеристик были все основания. Столыпин прекрасно понимал все значение парламентаризма и гражданского общества для строительства новой России и стремился обеспечить для всех политических партий, независимо от исповедываемой ими идеологии, нормальные условия для деятельности. Так, он отправил губернаторам и градоначальникам секретный циркуляр, призванный положить конец межпартийному насилию: «В последнее время стали учащаться случаи террористических посягательств на членов некоторых легализированных политических обществ на почве партийной вражды, каковое обстоятельство может повлечь за собою массовые выступления междуусобного характера, и потому на означенное явление должно быть обращено особое внимание местной администрации. В видах предупреждения описанных преступных посягательств надлежит усилить негласное наблюдение со стороны розыскных органов и, кроме того, принять меры к тому, чтобы об упомянутых террористических актах назначались со стороны полиции и судебной власти самые энергические расследования для обнаружения виновных и быстрого предания суду с применением к обвиняемым высшей меры пресечения во время дознания и следствия.

Об изложенном имею честь сообщить для надлежащих с Вашей стороны распоряжений».

Понятно, что подобная позиция Столыпина была выгодна всем политическим партиям. Конечно, за исключением ультралевых и ультраправых экстремистов, для которых политика и насилие были неразделимы. Последним было четко указано, что власть больше не будет терпеть насилия в политической борьбе.

Несмотря на всю свою беспощадность к революционным выступлениям и террору, Столыпин мог эффективнее любого другого деятеля из царского окружения контактировать с либеральной оппозицией, и недаром именно он перед роспуском Думы вел переговоры с Шиповым, Милюковым и графом Гейденом. Причем дело было далеко не только в способностях Петра Аркадьевича как переговорщика (хотя они, несомненно, присутствовали). Столыпин не скрывал, что при любом развитии событий он считает введение парламентаризма в России необратимым, более того — необходимым для ее дальнейшего развития. Для него дискуссионен был вопрос не существования Государственной думы, а лишь ее объема полномочий, в том числе отношений с Советом министров. Столыпин даже во время наибольшего конфликта с либеральной оппозицией стремился не к бездумному реваншу, как ультраправые и многие правые (которые, подобно Бурбонам периода Реставрации, ничего не забыли и ничему не научились), а налаживанию сотрудничества. Чрезвычайно показательно, что условием (немедленно принятым Николаем II) согласия на назначение премьером Столыпин поставил разрешение предлагать к вхождению в правительство избранных им общественных деятелей.

Еще один показательный пример… Столыпин не только не прибегал к репрессиям против кадетской партии (неизменно выступавшей в авангарде борьбы против его политического курса), но и постоянно вынужден был одергивать чересчур ретивые местные власти. Например, в циркулярном письме губернаторам от 27 июня 1906 года министр внутренних дел указывал на недопустимость ограничения прав политических партий и общественных организаций, причем он подчеркнуто не проводил разницы между ними в зависимости от отношения к власти: «По имеющимся в Министерстве внутренних дел сведениям, местная губернская администрация препятствует проявлению свободной деятельности отделений некоторых обществ, возникших до 4-го марта сего года и представивших, во исполнение отдела VII Временных правил об обществах и союзах 4 марта, своевременно свои уставы, с правом открытия отделений, С.-Петербургскому градоначальнику для регистрации. Так, в некоторых местностях губернаторы запрещают деятельность отделений Конституционно-демократической партии (Партия народной свободы), в других — Союза Русского народа и Лиги образования.

Вследствие сего и во избежание дальнейших недоразумений считаю долгом указать Вашему Превосходительству, что С.-Петербургское городское по делам об обществах присутствие еще не открыло своих действий ввиду встреченных С.-Петербургским градоначальником сомнений при его образовании и что вопрос этот находится в настоящее время на рассмотрении Правительствующего Сената.

Принимая во внимание, что названные общества в точности выполнили требования закона 4 марта и что задержка регистрации их уставов происходит не по их вине, эти общества, с отделениями, должны считаться законно существующими и имеющими право действовать на точном основании уставов, представленных С.-Петербургскому градоначальнику, если при регистрации не произойдет каких-либо изменений этих уставов или они будут признаны не подлежащими регистрации.

Об этом уведомляю Ваше Превосходительство для сведения и руководства как в отношении указанных обществ, так и в отношении других, возникших ранее 4 марта, регистрация которых в С.-Петербурге задерживается по тем же основаниям».

А вот его телеграмма от 14 июля 1906 года в Феодосию Временному военному генерал-губернатору, также доказывающая, что Столыпин принципиально не желал применять репрессий по отношению к кадетам, а, напротив, делал все необходимое для защиты их прав в соответствии с Манифестом 17 октября: «К открытию отделения партии народной свободы ввиду циркуляра моего 27 июня № 24, разъясняющего законность существования партии, препятствий нет. Собрания можно разрешить лишь не вызывающие опасения для общественного спокойствия».

Столыпин, в отличие от многих правых деятелей, четко различал революционеров-разрушителей и либеральную оппозицию. Если первых он считал необходимым подавлять любыми средствами, то со второй хотел договариваться. При этом Петр Аркадьевич считал главной бедой либеральной оппозиции, мешавшей ей конструктивно взаимодействовать с властью во благо страны, то, что она не могла (да и не хотела) провести для себя непереступимую грань с разрушителями, желавшими не реформирования общественного строя, а полного разрушения государства. Не менее негативным фактором, по мнению Столыпина, было и то, что оппозиционеры не понимали огромной важности исторической преемственности власти, в связи с чем видели свою цель не в реформах, а в разрушении складывавшегося веками. Показательно, что в этом с ним были согласны и наиболее прозорливые оппозиционеры (хотя большинство и признало столыпинскую правоту спустя годы, многие уже в эмиграции). Чрезвычайно созвучными убеждению Столыпина в этом вопросе звучат размышления Маклакова, считавшегося в кадетском ЦК наиболее склонным к диалогу с правительством: «Слабость Освободительного Движения была в том, что под одним словом „долой“ оно объединяло направления, между собой несогласные не только в конечных целях своих, но, главное, в средствах, которыми нужно было достигать