Рубль, которого не было - Алексей Волынец

Изначально кредиты Вспомогательного банка планировалось выдавать не только под крепостные души, но и под промышленные предприятия. Как гласил царский манифест, «кроме означенной раздачи на недвижимые имения по числу душ будет производится таковое же вспоможение равно под заводы и фабрики, в России состоящие…»

Однако быстро выяснилось, что, в отличие от крепостных имений, оценить реальную прибыльность заводов и фабрик в России той эпохи сложно, почти невозможно. В итоге под залог стали принимать исключительно души. Для удобства расчётов всю империю разбили на четыре категории губерний. В 1-й категории (куда входили, например, Рязанская и Киевская губернии) за крестьянскую душу давали 75 рублей кредита, а в четвёртой (например, нечернозёмная Новгородская губерния) – всего 40 рублей.

Одним из немногих аристократов, кому Вспомогательный банк отказал в выдаче льготного кредита, оказался Винцент Потоцкий. Магнат только что ликвидированной Речи Посполитой просил почти миллион рублей под залог города Немирова на Украине.

Зато одним из самых исправных заёмщиков оказался Александр Суворов: в 1798 году под залог дюжины своих деревень в Псковской губернии он получил 37 тысяч рублей. Великий полководец был рачительным хозяйственником и, попользовавшись почти бесплатными деньгами, попытался на следующий год вернуть их досрочно.

Тут-то генералиссимус и столкнулся с тем, что и сегодня хорошо знакомо многим клиентам банков, – штрафом за досрочное погашение кредита. По уставу Вспомогательного банка, с досрочных плательщиков полагалось удерживать 160 рублей с каждой тысячи в счёт упущенной прибыли. Въедливому Суворову это показалось обидным, и он, готовясь к военному походу в Италию, буквально завалил банк и самого царя Павла I жалобами на такое безобразие. В итоге император велел отменить штрафы за досрочное погашение.

Были и обратные примеры должников, злостно уклонявшихся от уплаты малых процентов даже по столь льготным кредитам. Например, царю пришлось даже издать указ о розыске полковника Бориса Мансурова, занявшего во Вспомогательном банке 5,5 тысячи рублей. Это, кстати, не помешало Мансурову позднее стать губернатором Казани.

«Начала у нас вкрадываться роскошь…»

В целом новое кредитное учреждение оказалось удобным и желанным для дворянства, но весьма обременительным для бюджета империи. Вопреки оптимистичным расчётам князя Куракина, большинство получателей билетов Вспомогательного банка предпочли не получать с них четверть века ежегодные 5 %, а тут же предъявлять их государству к размену на серебро: в России тогда ещё просто не было ни привычки к ценным бумагам, ни доверия к таким долгосрочным финансовым инструментам.

Например, в марте 1799 года только за три дня к размену на серебро было предъявлено билетов Вспомогательного банка на сумму свыше миллиона рублей. Вместо уплаты умеренных 5 % годовых царской казне пришлось за два года потратить более 40 миллионов рублей в драгметаллах и ассигнациях на размен и поддержку курса билетов. При этом из-за неумеренного выпуска купюр для покрытия билетов Вспомогательного банка падал как курс бумажного рубля к серебру, так и курс самих билетов.

В итоге 19 июля 1802 года Вспомогательный банк был ликвидирован решением нового императора Александра I. Но выкуп оставшихся билетов и приём платежей по прежним займам продолжались ещё много лет. Даже в военном 1812 году должники ликвидированного банка выплатили в казну 4,5 миллиона рублей. И лишь через три года правительство предоставило семилетнюю рассрочку тем заёмщикам, чьи имения «потерпели от неприятеля разорения».

Такой льготой воспользовался, например, дед знаменитого литератора Грибоедова. В последние годы XVIII века он получил во Вспомогательном банке два кредита на общую сумму 65 тысяч рублей под залог 874 крепостных душ и по состоянию на 1815 год всё ещё был должен ликвидированному банку 12 753 рубля 65 копеек.

В целом государственная казна смогла вернуть траты, осуществлённые в 1798–1799 годах на «скорую помощь» дворянству. Однако по завершении эпопеи со Вспомогательным банком высшие власти империи уже более не надеялись избавить правящее сословие от растущих долгов и постоянного обременения кредитами. К эпохе Пушкина и Лермонтова жизнь в долг из поколения в поколение, с постоянно заложенными под кредиты имениями и крепостными, стала для российского дворянства неизбежной и привычной.

Возможно, в этом не было бы большой проблемы и греха, трать дворяне полученные кредиты на хозяйственные нужды. Однако большинство расходов были абсолютно непроизводственными и тратились на то, что мы сегодня именуем статусным потреблением. Об этом с тревогой говорилось ещё в 1786 году в записке генерал-прокурора Вяземского для Екатерины II: «Неоспоримо утверждать можно, что с учреждением банков для дворянства начала у нас чувствительным образом вкрадываться роскошь».

С последующими поколениями эта тенденция лишь усиливалась. К примеру, граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин, президент Академии художеств и первооткрыватель знаменитого «Слова о полку Игореве», в 1811 году получил годовой доход в размере 17 600 рублей, из них более половины (9164 рубля) составили выплаты должников графа, а треть – займы самого графа у ростовщиков и в банках. Свыше 98 % этих денег граф потратил, как записано в дневниках, на «содержание Володеньки» и покупку комплекта мебели с фаянсовым сервизом.

«Володенька» был самым младшим сыном графа, и денег на любимого отпрыска Мусин-Пушкин не жалел. Поэтому уже в 1813 году, когда «Володенька» заканчивал Пажеский корпус в Петербурге, самое престижное учебное заведение той эпохи, расходы графа-отца на 40 % превысили доходы: «Володеньке» потребовались престижная «боровая» шуба (так в ту эпоху именовали модные и чрезвычайно дорогие шубы из меха добываемых на Русской Аляске каланов) и несколько дюжин шёлковых сорочек, на отделку которых кружева выписывались исключительно из Парижа.

«Володенька» в итоге стал декабристом и азартным карточным игроком, отсидел в Петропавловской крепости и был сослан на Кавказ, где умудрился не прерывать привычно роскошный и разгульный образ жизни. В итоге к 1850 году граф Владимир Мусин-Пушкин был должен разным банкам и частным лицам порядка 1,5 миллиона рублей.

«Я состою должен казне…»

Непропорционально высокие расходы на статусное потребление, обеспеченные не хозяйственными прибылями, а непомерными займами, это не исключение, но типичный дворянский образ жизни той эпохи. Так, князья Куракины ровно два века назад, к началу 20-х годов XIX века, из 600 тысяч рублей своих доходов половину тратили на уплату различных долгов и процентов по ним. Их современник граф Николай Шереметев – между прочим, не только царский камергер, но и директор Московского дворянского банка – за 1809 год имел огромный доход, более 1,85 миллиона рублей, но должен был уплатить долгов