Коронация - Левиафан Кейн

Сипягин. Господин Сипягин посмотрит, кто просит и о чём, и увидит человека без чина и без должности, просящего по делу, которое ни в одну из допущенных статей не входит. И оставит без последствий, не спрашивая ни вас, ни кого бы то ни было. И будет совершенно прав.

— Вы дали ему щит, — сказал Победоносцев. — И надписали на щите, что это щит. Бить его будут не по щиту.

Спорить было не с чем, и я не стал.

Я велел подать Устав о службе гражданской и правила девяностого года и читал сам, при нём, минут двадцать. Он стоял всё это время. Просить его сесть вторично я не стал: он отказывается не из смирения, а потому что стоя ему думается лучше, и это я выучил ещё в январе.

Ничего нового я не вычитал: всё стояло так, как он сказал. Власть увольнять и перемещать без объяснения причин была не изъятием, а обыкновенным правом начальства: объяснённую причину можно обсуждать, а распоряжение начальства — нет.

Против всего этого мой третий пункт стоял один — за одною моею подписью, разосланный в восемь уездных управ, не внесённый ни в один устав и ни в одни правила, — и по силе своей равнялся пожеланию, высказанному вслух в комнате, где, кроме высказавшего, никого нет.

Сведение я умел провести двумя путями. Хмелёва — не умел.

— Вы правы, Константин Петрович, и я это признаю. Говорите третье.

— Третье хуже первых двух. Те касаются одного учителя, а это — всех.

Через полгода или год до него дойдёт прошение священника, который учит в церковной школе: земскому учителю дозволено писать помимо своих, прошу того же. Отказать придётся по Уставу духовных консисторий. А объяснить отказ будет нечем, кроме одного: государев пункт писан на восемь уездов, а не на всю Россию.

— Это не ответ, ваше величество. Это срок.

— Какой срок?

— Тот, через который вам придётся либо распространить пункт на всех, либо отменить его. Ни того ни другого вы не хотите. Выбирать всё равно будете, и выбирать будет не ваше величество, а тот, кто первым пришлёт прошение.

Я спросил, чего он хочет.

Он сказал, что не хочет ничего, а приехал изложить.

Это была та же фраза, с которой он начал в феврале.

* * *

То, что я сделал дальше, было не решением, а поступком, и я знал это, когда делал.

Я взял памятную книжку — ту, где четыре контрольные даты и восемь уездов, — и вписал на чистой странице одно имя: Хмелёв, Андрей Ильич, Порховского уезда. Под именем — строку: о всяком перемещении сего учителя докладывать мне лично, с указанием, кто просил и по какой надобности.

Победоносцев следил за пером, не наклоняясь.

— Это подействует, — сказал он. — Из всего, что вы нынче можете сделать, подействует только это.

— Отчего вы говорите это так?

— Оттого, что вы сделали это не по правилу.

Он помолчал.

— Ваше величество, у меня один вопрос, и я задам его однажды. Сколько имён вы удержите?

— Не знаю.

— Двадцать. Может быть, сорок, если завести особую книгу и человека, который её читает. Их в России под сто тысяч, и я не считаю дьячков.

— Я знаю.

— Знаете. — Он единственный раз за весь разговор повёл подбородком. — И вот здесь мы с вами расходимся, и расходимся не в школах.

Он объяснил, в чём.

Всё построенное за год работало без меня: опись составлял уездный инспектор, счёт проверялся второю дорогой, приговор писал сход, которому за него платить. Это, сказал он, устроено хорошо; он двадцать лет ищет для своего ведомства чего-нибудь подобного и не находит.

Но человека такой порядок не удерживает.

Порядок умеет узнать, что учителя перевели. Он не умеет его не перевести.

— Для этого нужен не признак, — сказал Победоносцев, — а лицо, которое отвечает. У меня оно есть, и я знаю, как его зовут в каждой епархии. У вас его нет нигде, и вы заменяете его собою — вот этою книжкой. Вас не хватит.

Тогда я сказал ему про три миллиона.

Смету он знал лучше моего: три миллиона двести семьдесят девять тысяч на церковные школы против прежних ста семидесяти пяти. В минувшем году к тем, кто и прежде осматривал школы, прибавились епархиальные и уездные наблюдатели.

— Суммы я не трогаю, — сказал я. — Она пройдёт, как назначена. Но я ставлю на неё то же условие, что поставил своим восьми уездам, и условий два.

— Слушаю.

— Первое: приговор того, кто платит. Где школа стоит, там общество о ней и постановляет, и копия приговора идёт при отчёте. Второе: та же дорога для учителя.

На первое он ответил сразу.

— Первое возьму. Первое разумно, и я жалею, что не додумался сам: у меня платят попечительство да сельское общество, и скрывать мне в этой части нечего. Внесу в Синод, и Синод определит по всем епархиям, а не по восьми уездам.

— А второе?

— Второго не будет.

Он сказал это без нажима, тем же ровным голосом, каким читал выписки.

— Учитель в моей школе — священник, диакон или псаломщик, а где не они, там девица из епархиального училища, дочь или сестра того же причта. И все они под своим архиереем, потому что и школа при церкви, и содержание из епархиальных сумм. Не по обычаю, ваше величество, а по Уставу, который старше нас обоих. Дать ему дорогу мимо архиерея значит отменить архиерея. Отменять архиерея я не стану и подписывать этого не буду.

— Тогда возьмите деньги без второго условия.

— Нет.

— Отчего?

— Оттого, что года через три вы посмотрите, как расходятся эти три миллиона, и увидите, что во всех прочих ваших делах вторая дорога есть, а здесь её нет. И будете правы. И отнимете деньги — не сразу и не грубо, а тем самым способом, каким вы делаете всё: поставите признак, по которому мы не пройдём, и напишете, что признак для всех один.

Он взял со стола свою выписку и сложил её вдвое.

— Я не начинаю дела, конец которого знаю. И не хочу двадцать лет отвечать вам, отчего у меня не так, как у вас. Мы оба потратим эти двадцать лет, и потратим их не на школы.

— Что же вы предлагаете?

—