Коронация - Левиафан Кейн

Витте пришёл не по школам. Он пришёл с разменной запиской и остался, потому что я его задержал, а задержал я его потому, что он один во всём Петербурге умеет назвать цену вслух и не поморщиться.

Я изложил дело.

— Семь, — сказал он немедленно.

Разменной записки он из рук не выпустил и садиться не стал.

— Что «семь»?

— В отчёте будет семь. Не восемь. Вы это уже решили, я вижу по лицу; я говорю не о том, что вы решите, а о том, что это будет стоить.

— Говорите.

— Цифра восемь названа. Названа в ноябре, в двух собраниях и в трёх газетах, и она хороша тем, что круглая: восемь обещано, восемь исполнено. Через пять месяцев коронация. К коронации подаются своды по всем ведомствам, и в этом своде было бы одно место, где всё сошлось без объяснений. Одно.

Он положил записку на край стола, будто она мешала ему говорить.

— Вы его сейчас портите.

— Портит его не отчёт. Портит его девять вёрст.

Свешников, всё это время молчавший у окна, подошёл и положил передо мною копию приговора — той стороной, где сорок четыре раза повторено одно имя.

— Ваше величество, — сказал Витте с той особенной мягкостью, которая у него означает несогласие, и на приговор не поглядел вовсе, — девяти вёрст в своде не видно. В своде видно семь и один в споре. И читать это будут не те, кто знает про девять вёрст, а те, кто скажет: у него из восьми школ одна не вышла, и это в год, когда всё остальное вышло. Вам зачтут не восемь. Вам зачтут единицу.

— Пусть.

— Отчего же «пусть»?

Если восемь пройдут как восемь, то в будущем году уездам понадобятся не школы, а фотографии. Они это сосчитают быстрее, чем я успею послать ревизию, и через два года земская программа будет состоять из хорошо снятых крылец.

— А семь и один в споре, — сказал я, — стоит недорого и объясняет всё сам. Всякий, кто прочтёт, поймёт: этот считает по детям, а не по зданиям, и врать ему бесполезно, потому что он всё равно узнает — не в декабре, так в январе, и не от предводителя, так от учителя, которому холодно.

Витте помолчал.

— Это верно, — сказал он наконец. — Но выгодно вам это станет на третий год, а стоить будет в мае.

— Знаю.

Теперь надо было решить, что делать с Порховским уездом, и тут я едва не сделал глупость.

Первым движением было сместить. Предводитель председательствует в училищном совете; инспектор состоит в нём членом; перенос училища на девять вёрст ни один из них не остановил, а перенесли его — я это уже знал из записки инспектора — «в видах удобства предстоящего осмотра». Двое взрослых людей, поставленных над делом, передвинули школу к дороге, по которой поедет проверяющий, и ни один не спросил, по какой дороге пойдут дети.

Сместить их значило получить двоих новых, знающих одно: предшественники доложили — и полетели. Следующие станут скрывать переносы. Я уже покупал спокойный вечер за двадцать одну копейку и знал цену таких покупок на второй год.

Второе движение было перенести училище обратно. Оно отпало само: на дворе зима, здание стоит в селе, а в Заречье стоит фундамент. Перенос обратно означал, что дети не будут учиться ни там, ни тут до сентября.

Третье было отказать уезду во всём следующем взносе. Это отпало последним и труднее всех, потому что было приятно. Взнос идёт в управу одной суммой, а расходится по строкам сметы, и первая из них — жалованье учителю. То есть Хмелёву, который в двадцать четыре года написал мне про девять вёрст прямым текстом и приписал, что имеет в деле собственный интерес.

Оставалось то, что и следовало сделать с самого начала: не наказывать людей, а перевесить тяжесть.

Перевесить её указом я не мог. Мирские повинности раскладывает сход, порядок их несения стоит в Общем положении о крестьянах, и переменить его — дело Государственного совета, а не моей подписи под тремя строками. Покуда оно пройдёт Совет, в Порховском уезде сменится два учителя.

Но двенадцатая статья, стоявшая у меня поперёк дороги с одиннадцатого декабря, говорила ведь и другое. Порядок отчётности устанавливает тот, на чей счёт училище содержится. Постройка этих восьми стояла на моём счету. Значит, по ней порядок устанавливаю я — не приказом обществу, а условием платежа.

Двадцать девятого декабря я подписал три пункта, и они пошли во все восемь уездов, а не в один.

Первое. К донесению об открытии училища прилагается заверенная копия приговора того схода, который несёт по нему отопление, подвоз дров и содержание сторожа. Донесение без приговора считается неполным. Приговор доказывает не то, что училище открыто, — это доказывает и фотография, — а то, что за него платит тот, кто им пользуется.

Второе. Где училище открыто не в том селении, на котором лежит повинность, строительный взнос будущего года по этому уезду задерживается до приговора того общества, в чьём селении училище стоит. Жалованья учителю это не касается: оно идёт особой строкой и в срок.

Третье. Учитель вновь открытого училища вправе писать инспектору и в губернскую управу прямо, минуя уездную, о недостатке отопления, помещения и учебных пособий, и такое письмо не считается жалобою и не может быть поставлено ему в вину ни при аттестации, ни при переводе.

Третий пункт был из них главный, и он же был самый дешёвый: он не стоил казне ничего. Я потратил четыре недели, изобретая проверку, и не изобрёл ни одной. А человек, которому холодно, донёс мне всё сам, без всякой проверки, в письме о дровах, наклеив марку из своих, и единственное, что от меня требовалось, — не наказать его за это.

Значит, впредь искать надо не способ проверить, а человека, которому от неправды делается физически неудобно. И дать ему дорогу.

Село при почтовом тракте постановило свой приговор одиннадцатого января. Другого выхода у него не было: заречьевские дрова кончились, а зима не кончилась. В том приговоре тоже есть строка о причине, и звучит она суше псковской: «а как училище состоит в нашем селении».

Дети из Заречья ходить не стали. Девять вёрст остались девятью вёрстами, и никаким приговором их не сократить. В феврале уезд подал