Коронация - Левиафан Кейн

— Значит, работа, — сказала Аликс.

— Значит, работа.

* * *

Одиннадцать дней на краю моего письменного стола росла стопка поздравительных карточек. Утром её ровняли, к вечеру она опять становилась выше; золотые обрезы цеплялись один за другой, и между ними оставались запахи чужих передних — табака, духов, мокрого меха.

Поздравляли отменно. Ни на одной карточке не было слова сожаления. Ни один человек, входя ко мне, не позволил себе тени неудовольствия или такого намёка, который можно было бы поймать и предъявить.

Они склонялись в поклоне ровно настолько, насколько требовал чин. Потом поднимали глаза, желали здоровья государыне и с тёплой, участливой подробностью справлялись о её силах — так справляются о больной. Говорили, что первенец в доме есть великая радость. Тут следовала короткая пауза: перчатки оправлялись, пуговица мундира поворачивалась под пальцем, взгляд уходил к стопке карточек. И только после паузы произносилось непременное:

— Бог даст и впредь.

На первом листе промокательной бумаги я поставил карандашом черту. Потом вторую. Через неделю вышло девятнадцать. На девятнадцатой грифель прорвал бумагу; я отложил карандаш и перестал считать.

Это ничего не меняло, только раздражало изрядно. Девятнадцать человек сказали «и впредь», не сказав ничего иного. Вызови я любого обратно и спроси, что он имел в виду, он ответил бы с чистым сердцем: желал мне многочадия, как желают всякому семейному человеку. Он был бы прав. Ещё и обиделся бы искренне.

Мама приехала пятого и приезжала после того почти всякий день, и всякий день сидела у внучки дольше, чем у меня, и в этом не было ни политики, ни расчёта, ни второго дна — просто женщина, вырастившая шестерых, оказалась в доме, где родился первый.

Мы сидели с ней вдвоём в маленькой гостиной, и я, дав ей досказать про внучку и про то, как та похожа на Ксению в первые дни, попросил её о деле.

Я рассказал ей про телеграфный список. Не про то, что в нём сорок имён, — про то, что кто-то распорядился, кому телеграфируют раньше прочих, и распорядилась этим особа императорской фамилии, и что мне это надобно знать.

Мама выслушала не перебивая.

Потом поправила кольцо на пальце.

— Ты просишь у меня письменного решения по первому пункту.

— Прошу.

— Двадцать четвёртого января ты был очень доволен этой бумагой.

— Был.

— И я была довольна. — Она смотрела на меня без всякого выражения. — А теперь она стоит поперёк у нас обоих, и это, Ники, и есть настоящая цена всякого соглашения: платят по нему не тогда, когда подписывают.

Она встала и прошлась по комнате.

— Дам, — сказала она наконец. — Но не так, как ты просишь. Следствия не будет: следствие по такому делу означает допрос двоих или троих великих князей, и через неделю об этом будут говорить в Лондоне. Я узнаю сама. Спрошу лично, у кого следует, и скажу тебе имя.

— И я должен буду вам поверить.

— Должен. — Она села обратно. — Это и есть моё условие. Ты получишь имя, но не получишь бумаги, а стало быть, не сможешь ничего с ним сделать, кроме как знать. Зато и в Лондоне ничего говорить не станут.

Я согласился.

Согласился я потому, что выбирать было не из чего: следствие над великими князьями вышло бы дороже дела, а отказ матери означал бы, что я не полагаюсь на её слово. Оснований для этого у меня не было, кроме одного: она в этом деле не посторонняя.

Но с этой минуты в моём доме завелась вещь, которой прежде не было.

Сведение, которым я обязан матери и которого не могу проверить.

Весь год я требовал, чтобы всякое число приходило двумя дорогами. Здесь дорога была одна, и на ней стоял человек, любящий меня больше всех на свете и имеющий собственные причины не произносить иных имён. Обе вещи были правдой одновременно.

Восьмого пришло письмо из Абас-Тумана.

Писал не брат — писал его врач, Чигаев, который отчитывался мне письмами всё лето.

Восьмого числа у Георгия был консилиум. Четверо: почётный лейб-медик, профессор из Петербурга, главный врач тамошнего госпиталя и сам Чигаев.

Вес — сто сорок шесть фунтов; три года назад было сто шестьдесят четыре.

Предписано: постоянное пребывание в Абас-Тумане, климатическое лечение. Запрещено: душ, верховая езда, велосипед, охота и всякое телесное усилие.

И в конце, отдельной строкой, спокойным почерком человека, привыкшего писать такие строки: предупреждаем о возможности внезапного ухудшения во всякое время.

Я прочёл это письмо стоя, у окна, в тот самый день, когда в соседней комнате моей дочери исполнилось пять суток от роду.

И вот что следовало, если положить врачебную бумагу рядом с манифестом двадцатого октября девяносто четвёртого года: подданные присягнули мне и брату Георгию Александровичу как Наследнику Цесаревичу — доколе наш брак не будет благословлён рождением сына.

Наследник российского престола — человек, которому четверо врачей письменно запретили садиться на лошадь.

Ни выстрелы, ни «Бог даст и впредь» этого не меняли.

* * *

Крестили четырнадцатого.

День вышел один на троих: четырнадцатого ноября родилась Мама, четырнадцатого ноября мы с Аликс венчались год назад, и четырнадцатого же ноября крестили нашу дочь. Такие совпадения в нашем семействе принято считать знаменательными, и слово «знаменательно» в этот день произносили при мне так часто, что к вечеру я стал слышать в нём только количество слогов.

Крестили не у нас, а в Большом дворце, в церкви Воскресения Христова, куда дочь везли в золочёной карете.

Везли — её. Не нас.

Шествие вышло из Серебряной залы, и несла её княгиня Мария Михайловна Голицына, гофмейстерина, дама, которой при дворе побаиваются даже великие князья. Несла на парчовой подушке, покрытой парчовым покрывалом, а с двух сторон её поддерживали под локти двое сановников, и это не церемонная выдумка: подушку с младенцем несут на вытянутых руках, и пожилой женщине одной этого не пронести через анфиладу.

Я шёл позади и смотрел на её руки.

Голицына несла ребёнка так, как несут не символ, а ребёнка: чуть подавшись вперёд, коротким шагом, ни на что не глядя, кроме подушки.

Аликс не было.

Родильницу в церковь по нашему уставу не берут, и она осталась у себя, за две версты и за одиннадцать дней от всего этого, и в этот час, покуда её дочь везли в золочёной карете через парк, лежала у окна и слушала, не звонят ли.

Это