Коронация - Левиафан Кейн

Всё, за чем я в этом году следил, я следил по срокам и по числам: первое мая, пятое июня, первое сентября, первое декабря, первое марта. Я завёл календарь на восемь уездов и знал наперёд, в какую неделю где кроют крыши. И единственный срок, который шёл в моём собственном доме и был короче любого из них, я в этом календаре не держал вовсе — потому что его никто мне не докладывал, и потому что для него не было заведено ни описи, ни двух подписей, ни проверки без предупреждения.

— Я не сержусь, — сказала она. — Я говорю, чтобы ты знал. Мне довольно того, что ты приходишь.

— Аликс…

— Подожди. Я не за этим.

Она положила книгу.

— Двор уже готовится. Ты знаешь?

Я не знал.

Она перечислила сухо, по пунктам: расписаны комнаты, заказаны колыбель и купель, определён порядок объявления, составлен первый телеграфный список. Всё делали хорошо люди, ни разу её не спросившие.

И всё это расписано на мальчика.

— Не в бумагах, — сказала она. — В бумагах написано «на случай». А в разговорах — на мальчика. Мне об этом говорят по три раза в неделю, и говорят ласково.

— Я велю прекратить.

— Не вели. — Она посмотрела на меня. — Ты велишь — и через день весь Петербург будет знать, что государыня жаловалась. Я не за тем.

— За чем же?

— Пообещай мне одну вещь. Когда родится, ты не сделаешь из этого события. Ни манифеста в тот же час, ни депутаций, ни благодарственных молебствий по всей империи в течение недели. Пусть будет, как бывает у людей: родился ребёнок, объявили, отслужили и живут дальше.

— Аликс, это государственное дело. Не моё и не твоё.

— Я знаю. — Она положила ладонь на книгу. — Оттого и прошу заранее. После будет поздно: после ты будешь связан тем, что уже началось.

Я стоял и молчал.

Она просила ровно того, чего я не мог обещать. Рождение ребёнка у царствующего государя не есть семейное происшествие: оно есть государственное событие, обставленное установленным порядком, и порядок этот старше меня, старше моего отца и не переменяется по домашней просьбе. Манифест пишется не потому, что кто-нибудь рад, а потому, что подданным надлежит быть извещёнными; молебствия служатся не в честь младенца, а в подтверждение того, что династия стоит.

За её просьбой стояло знакомое: живое дело имеет свой срок, и назначенное сверху число не может безнаказанно его заменить.

Просила она единственный раз за весь год.

Глава 12

До ноября

В Царское мы переехали двенадцатого сентября, из Петергофа, и первое, что я там увидел, был свет.

Не свечи и не лампы — электрический свет, проведённый в Александровский дворец этим же летом, к нашему приезду. Провода шли под шёлком, предохранители сидели в подвале, и вечером, когда в городе зажигали уличные фонари, из окна было видно сто двадцать белых точек вдоль улиц, ровных, как строка.

Я стоял у окна и считал их, покуда не сбился на четвёртом десятке.

Считать было незачем: в ведомости стояло сто двадцать. Просто у меня, когда я вижу что-нибудь заведённое хорошо, руки сами тянутся пересчитать.

Дальше пошло хуже.

Бумаги из Петербурга привозили через день; я разбирал их вечером и наутро отдавал обратно. Каждое распоряжение и каждый ответ запаздывали на сутки. Дворцовая ветка ещё строилась, до общей станции было почти две версты.

К этому прибавилось третье, и третье было главным.

Александре шёл девятый месяц.

Оказалось, девятый месяц — прежде всего работа, тяжёлая и непрерывная. К трём часам Аликс уставала, ноги отекали, прежние туфли стали малы. Спать она могла только на боку и после каждого пробуждения долго не засыпала.

Лестницы требовали расчёта: вниз она сходила один раз в день и один раз поднималась, заранее выбирая час.

Всё это она переносила молча и без единой жалобы. Терпения святой тут не было никакого. Она давно заметила, что всякая её жалоба обращается во дворце в распоряжение, а всякое распоряжение — в двух новых людей у дверей.

Как это выглядит вблизи, я увидел в конце сентября, оставшись однажды в комнате, откуда меня не выставили.

Отт работал руками, и работа его была неожиданно проста и телесна. Он грел ладони, потом клал их ей на живот поверх простыни и вёл сверху вниз, останавливаясь и надавливая, и по тому, как он останавливался, было видно, что он не ищет, а перечитывает знакомое. Потом взял деревянную трубку в пядь длиною, приставил широким концом к тому месту, которое нашёл, а к узкому приложил ухо и замер, глядя на часы в собственной руке.

Отт слушал с полминуты, не отнимая глаз от часов. За окном по аллее проехала телега.

Я стоял в двух шагах и думал: это единственная работа во дворце, которую нельзя поручить или проверить чужими руками. Отт делал её ухом.

— Хорошо, — сказал он и записал число.

И тут Аликс, не поднимая головы, спросила, не хочу ли послушать я.

Я взял трубку.

Слышно было плохо, глухо и не сразу; и я успел подумать, что не услышу вовсе и что придётся из вежливости сказать, будто слышал. А потом расслышал, и это оказалось быстрее всего, что я ожидал: частый и ровный, вдвое чаще моего собственного, стук — с той стороны деревянной трубки, в пяди от моего уха.

Я просидел так дольше, чем следовало, и вернул трубку молча.

Восторга не было. До этой минуты ноябрь оставался сроком; теперь за ним слышался частый живой стук.

Врачей около неё было трое, и говорили они разное.

Лейб-акушером при дворе состоял Антон Яковлевич Крассовский, академик, действительный тайный советник и человек, у которого за спиною было тридцать лет придворной службы и семьдесят четыре года жизни. Он приезжал раз в неделю, справлялся, оставался к чаю и уезжал, и всё, что он говорил, было безукоризненно и не содержало ничего, чего нельзя было бы сказать при ком угодно.

Дело у постели вёл его ученик, профессор Отт, человек лет пятидесяти, немногословный и очень чистый в обращении. Он держался того, что здоровье её лучше, чем полагают вокруг, что ходить ей надобно ежедневно и что хлопоты и шёпот в соседних комнатах вредят ей более всего прочего.

Двое придворных, старшие годами и чинами,