Коронация - Левиафан Кейн

О том, что было в этот день, я после написал у себя четыре строки и больше не прибавил ни одной, потому что прибавлять было нечего: это был день, в течение которого я много выстрадал, и всё остальное к делу не относится.

Двадцать часов — это восемьдесят четвертей часа. Я попробовал считать и бросил на третьем часу: счёт не помогал и только делал время тяжелее.

Она лежала в постели и мучилась, а сделать с этим было нечего.

За год я выучился превращать всякую беду в работу: разбить на предметы, назначить ответственных, поставить срок, потребовать два счёта. Здесь не было ни предметов, ни сроков, ни человека, которому можно поручить. Была кровать, женщина на ней и я, у которого во всей империи не нашлось ни одного распоряжения, годного для этой комнаты.

Отт распорядился один раз за весь день: велел открыть форточку и увести из соседней комнаты тех, кто там шептался.

Около двух пополудни приехала Мама.

Она приехала из Гатчины, не предупредив, и вошла быстрее, чем её успели объявить, и с порога сделала то, чего я не сумел за тринадцать часов: подошла, села с той стороны кровати, взяла Аликс за руку и стала говорить с ней по-английски о совершенных пустяках — о том, как в Бернсторфе в июле шёл дождь и как её датские племянники не умеют держаться в седле.

Аликс отвечала ей между схватками, коротко.

Ей это помогало.

Элла приехала следом.

Элла — это Елизавета Фёдоровна, старшая сестра Аликс и жена того самого человека, с которым я восьмой месяц спорю о едином подлиннике и о полевой описи Ходынского поля. С марта мы с ним обменялись, я полагаю, полусотней бумаг, из которых ни одна не была любезной.

Она приехала и осталась, и просидела рядом с сестрой до конца, и ни разу за все эти часы не сказала мне ни слова о Москве, ни о муже, ни о поле, ни о чём вообще, кроме воды, льда и того, чтобы я отошёл от кровати и не стоял над душой. Так мы втроём при ней и находились неотступно: мать, сестра и муж.

Отт и акушерка работали.

В девять часов ровно мы услышали детский писк.

Не крик — именно писк, тонкий и обиженный.

И все мы вздохнули свободно.

Имя мы дали при молитве, тут же, не выходя из комнаты, и дали то, о котором сговорились ещё летом и о котором не спорили ни разу.

Ольга.

* * *

Дальше начался порядок.

Воронцов-Дашков стоял за дверью. Он стоял там с четырёх часов пополудни.

В руках у него была папка, а в папке — два листа.

Я вышел к нему с ребёнком на руках, потому что так делается и так делали при моём рождении.

Он открыл папку, и первый лист я даже не взял. Второй он подал сам, и в нём было место, оставленное пустым, — на палец шириною, между словами.

Я вписал имя. Чернила были его, перо тоже его, и подписывать пришлось стоя, придерживая ребёнка левой рукой.

— Первый прикажете уничтожить, ваше величество?

— В типографии. При двух свидетелях. И акт мне.

Он записал, и дальше пошло по расписанию, и расписание было не моё.

Манифест — в Синодальную типографию нынче в ночь, датировать четвёртым. Извещения по телеграфу — по списку, где сорок с лишним имён. Молебствия — указ Синода по консисториям.

И салют.

Тут вышла заминка, и заминку эту сделал не я.

Дежурный чин из военного ведомства доложил, что пальбы нынче не будет.

— Отчего?

— По уставу салютуют от восхода солнца до захода, ваше величество. Нынче девять часов пополудни.

Кто-то из свиты сказал, что случай особый и что в прежние царствования палили и вечером.

Чин ответил, что палили, но правило после того написано.

Я стоял в коридоре, с чернильным пятном на пальце, и слушал, как двое взрослых людей спорят, палить ли из пушек нынче или на рассвете, — и в первый раз за этот день мне сделалось смешно.

— По уставу, — сказал я.

Так у нас и осталась ночь.

Целая ночь, в которую в Петербурге ещё не знали ничего.

* * *

Палить начали четвёртого, с рассветом, из Петропавловской крепости.

В Царском их слышно не было — двадцать три версты. Но телеграф работает быстрее звука, и к семи утра мне доложили, что начали.

Аликс не спала. Она лежала, и рядом с ней в корзине лежала дочь, и когда я вошёл, она посмотрела на меня и сказала:

— Считают.

— Кто считает?

— Все.

В эту минуту в Петербурге тысяч сто человек — на набережных, во дворах, в лавках, в присутствиях — считали выстрелы, и считали не из любопытства, а потому, что это единственный способ узнать новость раньше газеты. И на сто первом выстреле сто тысяч человек одновременно поняли, что родилась дочь.

Считать до трёхсот одного никому не пришлось.

— Ники, — сказала она. — Скажи мне честно одну вещь.

— Скажу.

— Ты вчера, когда вписывал имя, — ты пожалел?

Я подумал прежде, чем ответить: соврать ей я не мог — она бы услышала.

— Нет.

— Не спеши.

— Я не спешу. — Я сел. — Я вчера двадцать часов простоял у этой кровати и к девяти часам не помнил уже ни про какого сына. Я помнил только, чтобы ты осталась жива. А потом принесли лист, и в нём надо было выбрать между двумя словами, и я выбрал то, которое правда. Жалеть можно о неправде. О правде жалеть нечего.

Она долго молчала, и я не мешал.

— А то, что считали до ста одного, — прибавил я, — это не про тебя и не про неё. Это про то, что у нас в законе.

— Что у вас в законе?

И вот тут я сказал ей то, чего до этой минуты вслух не говорил никому, включая себя.

По закону наследует мужское поколение, и женское — только за пресечением мужского. Это статья, писанная сто лет назад, и покуда она такова, всякое рождение в моём доме будет считаться выстрелами, и разница между ста одним и тремя стами будет слышна из окна.

Переменить это можно. Не нынче, не в этот год и, вероятно, не в это пятилетие; но переменить закон — работа, а работа мне понятна: у неё