Коронация - Левиафан Кейн

Мы оба назвали это разумным. Оба остались недовольны.

* * *

Двадцатого октября исполнился год.

Мы ездили в город с Мама и с дядьями, и в крепости отслужили заупокойную обедню, и стояли там долго.

На выходе, у самой паперти, дядя Владимир спросил, кому телеграфируют первым.

— Куда?

— В ноябре. — Он смотрел не на меня, а на паперть. — Порядок ведь составлен.

Дядя Алексей сказал, что не время. Владимир согласился, что не время, и больше об этом не говорили.

Год назад в этот час я стоял в Ливадии над отцовской постелью и не понимал ни одного слова из того, что мне говорили.

Двадцать первого траур сняли.

Дальше произошло то, чего я не предвидел, хотя должен был.

Двор ждал этого дня, как ждут разрешения.

Год было нельзя ничего. Ни балов. Ни приёмов. Ни цветного платья. Ни громких поздравлений.

Двадцать первого стало можно всё. И началось всё разом.

К ноябрю расписаны комнаты. Заказаны колыбель и купель. Определён порядок объявления.

Составлен список извещаемых по телеграфу. Сорок с лишним имён. Всякое на своём месте.

Каждое имя кто-то поставил на своё место.

Ни у неё, ни у меня не спросили ничего.

И не из непочтительности вовсе. Спрашивать было не о чем: порядок известен и старше нас обоих.

Я сделал то, что умею.

Написал порядок.

Кто входит в её половину и за чьею подписью. Кто извещается, в каком часу и в каком порядке — и наперёд, а не по вдохновению. Кто решает при расхождении врачей: решает Отт, и на бумаге написано его имя, а не «врачебное совещание», потому что совещание не отвечает.

И отдельным пунктом: никаких известий на сторону прежде, чем известят её мужа.

Всё это я подписал двадцать третьего и в тот же вечер понял, что написал бумагу, которая ничего не решает.

Порядок доступа к комнате написать можно. Порядок того, чего от неё ждут, — нельзя.

А ждали от неё сына.

Ждали в комнатах, в приёмных, в письмах из-за границы; ждали ласково, с улыбкой, троекратно в неделю. Ни одна живая душа не сказала этого вслух ни ей, ни мне — и все сорок с лишним имён из телеграфного списка ждали этого, и колыбель заказывали под это, и порядок объявления составлен был так, чтобы объявить это.

Против такого моя бумага не стоила ничего.

* * *

Победоносцев приехал двадцать девятого октября, сам, без вызова, и привёз с собою папку.

Ему шёл шестьдесят девятый год, он был обер-прокурором шестнадцатый год и знал этот двор при трёх государях.

— Ваше величество, я приехал по делу, которое принадлежит Синоду, и оттого приехал я, а не министр двора.

— Слушаю, Константин Петрович.

Он положил папку на стол и накрыл её ладонью.

— Манифест о рождении печатает Синодальная типография. Всегда печатала. Печатается он в ночь, а датируется следующим числом, и потому набор должен стоять готовым заранее, иначе типография не поспеет.

— Понимаю.

— Набор стоит с сентября, — сказал он. — В двух видах.

И тогда открыл папку.

Листов было два. Оба короткие, оба одного размера, оба набраны и оттиснуты для чтения.

В первом стояло: разрешилась от бремени сыном. Во втором: дочерью.

Слова были почти одни и те же, и разница между ними составляла, если считать буквы, строки полторы.

— Оба нужны, — сказал я. — Заранее неизвестно.

— Оба нужны, ваше величество. Это порядок, и порядок разумный, и я не о нём приехал говорить. — Он взял первый лист и отложил в сторону. — Я приехал сказать вам про пушки.

Тут я его перебил, потому что понял прежде, чем он договорил.

— Сколько выстрелов великой княжне?

Он остановился на полуслове.

— Сто один, ваше величество. Великому князю — двести один. Наследнику престола — триста один. По числу выстрелов вся столица узнаёт, кто родился, прежде всякого манифеста.

— И оба числа уже сообщены в крепость.

Он снял очки и положил их на стол.

— Оба, ваше величество.

Я сидел и считал.

Сто один и триста один. Разница — двести выстрелов, то есть примерно двадцать минут пальбы над Невой; и всякий в Петербурге, от министра до водовоза, сосчитает их не глядя на часы, потому что считать выстрелы умеет всякий, кто прожил в этом городе хоть год.

Женщина, которой в эту минуту будет не до счёта, услышит их из окна.

— Кто сообщил числа? — спросил я.

— Порядок, ваше величество.

— Порядок не пишет бумаг. Их пишут люди. Кто распорядился о наборе в сентябре и кто снёсся с крепостью?

— Я мог бы сказать, что не знаю, и вы бы мне поверили. Но я знаю. Распоряжение о заблаговременном наборе шло через министерство двора, и оно обыкновенное. А вот о том, чтобы к списку извещаемых прибавили тех, кому телеграфируют раньше прочих, и чтобы прибавили именно в таком порядке, распорядился не министр двора.

— Кто?

— Особа императорской фамилии, ваше величество. Более я не скажу, и не потому, что боюсь, а потому, что не имею доказательств, годных для бумаги. Имею лишь то, что мне сказали в моей же типографии.

Я встал и прошёлся до окна.

За окном горели сто двадцать электрических фонарей.

Мне следовало до третьего ноября узнать, кто в моей семье расставляет имена в телеграфном списке ради собственной выгоды.

И узнать этого я не мог.

Но в январском соглашении с матерью первым условием стояло: следствия над фамилией не производить без её ведома и письменного решения.

Цена той подписи пришла теперь, в следующей беде.

Теперь мне предстояло идти к матери и просить у неё письменного дозволения выяснить, кто из её родни распорядился о моей жене.

Просить у неё — о её родне — на её условиях.

Или не просить вовсе и не узнать ничего.

— Константин Петрович, — сказал я, не оборачиваясь. — Ваше мнение мне известно. Наследник должен быть, и должен быть сын, и вы полагаете, что весь этот счёт по-своему законен.

— Полагаю, — сказал он спокойно. — И буду полагать впредь.

— Тогда отчего вы привезли мне эти листы?

Он ответил не сразу.

— Оттого, ваше величество, что число выстрелов слышно в спальне.

Глава 13

Ольга

Началось в час ночи.

Я проснулся оттого, что она не спала, и дальше не спал уже