Коронация - Левиафан Кейн

Ни те ни другие не лгали и дурными людьми не были.

Один смотрел на больную. Двое — на себя, если дело кончится дурно. И смотрели они так без всякой подлости: тридцать лет придворной службы приучают человека беречься прежде, чем лечить.

* * *

Мама вернулась из Дании в октябре.

Телеграмму об уходе «Полярной Звезды» я получил двенадцатого. Встречать поехал сам, на Александровскую станцию, четырнадцатого.

Она сошла с поезда быстрее, чем её успели объявить, — как всегда.

Три месяца в Бернсторфе не переменили в ней ничего. Маленькая, очень прямая, в чёрном; чёрное она носила второй год и снимать не собиралась.

Пили чай. Она спрашивала про Аликс, про поле, про Витте — по очереди и коротко.

— Как она ходит?

— Тяжело.

— Кто при ней?

— Отт.

Она поставила чашку.

— Лейб-акушер у вас Крассовский.

— Крассовский приезжает по средам.

— Крассовский, Ники, принимал в этой семье всех. Ему семьдесят четыре года, и он ни разу никого не потерял.

— Отт его ученик.

— Ученик, — согласилась она. — Что говорят другие двое?

— Что покой.

— И?

— И я велел слушать Отта.

Мама поправила кольцо на пальце.

— Ники, а кто у вас будет за дверью?

Я не понял.

— За какой дверью?

— За той самой. Министр двора стоит за дверью. Всегда. С бумагами. Ты выйдешь и вынесешь ему ребёнка, и он тут же впишет имя. Так было при твоём рождении, так было при рождении Ксении и Миши, и так будет у тебя. Кто у вас назначен?

— Никто.

— Стало быть, будет Воронцов. — Она помолчала. — Ты об этом не думал вовсе, я вижу.

Я не думал.

За этот год я расписал восемь уездов по месяцам, четыре условия денежной реформы, четыре предмета коронационного дела и порядок редакций для всякой бумаги в империи. Порядок того, что произойдёт в моём собственном доме в ноябре, был расписан без меня и до меня, и расписан столетие назад, и я узнал о нём от матери за чаем.

Она уехала в Гатчину в шестом часу.

Уже в дверях, надевая перчатку, она задала ещё один вопрос — у неё он всегда был опаснее первого.

— А что ты станешь делать, если девочка?

* * *

Спорить мы начали в тот же вечер и спорили три недели.

Я хотел одного: чтобы она перестала работать.

Не бросила — отложила. У неё с января лежало ведомство: доклады по учреждениям императрицы Марии, попечительства, врачебная часть — то самое, что я в прошлом году отдал ей второй подписью и что она с тех пор вела сама и вела хорошо. Осенью это составляло два присутственных дня в неделю и переписку каждый день.

Мне казалось, что тут и спорить не о чем.

— Отложи до января. Всё останется твоим.

— Кому отдать?

— Мама возьмёт. Она это вела двадцать лет.

Вот на этом и вышло.

Она не рассердилась. Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей нечто настолько простое, что не сразу верится, и спросила, понимаю ли я, что говорю.

Я сказал, что понимаю: три месяца, до января, и обратно.

— Ники. — Она заговорила по-русски, короткими фразами, как всегда, когда дело было серьёзно, потому что по-русски у неё не выходило ни одного лишнего слова. — Мне отдали это в январе. При дворе не поверил никто. Год я работала, и теперь мне кланяются в приёмной. Не мне — бумаге, которую я подписываю. Я отложу на три месяца, ведомство перейдёт к твоей матери, и через три месяца я приду его брать назад.

— И возьмёшь.

— Возьму. — Она помолчала. — И весь Петербург будет знать, что я его брала назад. Это разные вещи, Ники: иметь и получить обратно.

Я стал возражать и возражал долго.

Я говорил, что здоровье дороже всякой приёмной и всякого поклона в ней; что за три месяца ведомство, стоящее на людях и на бумагах, никуда не денется и ничего в нём не рассыплется; что я не отнимаю у неё дела, а берегу её самое, и что беречь — не унижение, а обыкновенная человеческая обязанность мужа, о которой в этом дворце, кажется, все давно забыли.

Всё это было чистой правдой, и она это знала не хуже меня, и оттого не стала спорить ни с одним из этих слов — что и было хуже всякого спора, потому что человек, который не возражает верному доводу, обыкновенно держит про запас другой довод, стоящий этажом ниже и потому более тяжёлый.

А потом сказала то, после чего я замолчал.

— Ты за год ни разу не отложил ничего. Ни поле, ни рубль, ни восемь уездов. Ты ездил в марте по грязи, когда тебе говорили не ездить. Тебе не приходило в голову, что можно отложить и вернуться. Отчего мне приходит?

Мы просидели молча минуты две.

Тогда я понял с неприятной ясностью: оградить её я не хотел.

Весь год я превращал неизвестное в проверяемое: опись, два счёта, жребий, двое проверяющих. Назначенное человеку и срок переставало пугать, потому что становилось работой.

А третье ноября разложить было нельзя.

Ни на признаки, ни на сроки, ни на две подписи. Там не было ни хозяина, ни проверки, и единственное, что мне оставалось, — ждать в соседней комнате и слушать. И я, не умея тронуть того, чего боялся, тронул ближайшее, что поддавалось: её работу. Убрать из ноября хоть что-нибудь — вот чего мне на самом деле хотелось; а её работа была единственным в ноябре, что убиралось моею властью.

Это называется не «беречь». У этого другое имя, и имени этого я вслух не произнёс.

Кончилось всё это тем скучным средним, к которому приходят двое, если оба говорят правду и ни один не намерен уступить из вежливости.

Она осталась при ведомстве, и второй подписи у неё никто не отнял. Присутственные дни отменили; доклады стали привозить к ней в Царское, и принимала она их сидя, по два в день и не более, и не по своему усмотрению, а по тому, что скажет Отт на неделю вперёд. Переписку целиком взяла на себя фрейлина, и Аликс подписывала уже готовое, прочитав, но не составляя сама.

Вышло хуже того, чего хотел я, и хуже того, чего хотела