Коронация - Левиафан Кейн

Их вывели за оцепление, построили колонной по восьми, распустили и по свистку пустили к линии кольев. Они прошли назначенное расстояние, разобрали у кольев деревянные бирки, розданные вместо узелков, повернули и вышли в назначенные выходы. На всё ушло девятнадцать минут при расчётных двадцати пяти.

То есть двести человек прошли по чистому снегу к воткнутым палкам и взяли у них щепки.

Шеин записал время по своим часам и приложил табличку. Табличка была хороша.

Ниже таблички стояли четыре строки, ради которых он, думаю, и писал остальное.

«Две роты — не народ. Рота идёт, куда ведено, и стоит, где поставлена. Считать по ней проход толпы нельзя, о чём я имел честь докладывать вашему величеству в марте. Прочее в донесении верно».

Он повторил свои слова, сказанные мне десять месяцев назад, казённым слогом — единственное место в донесении, где он позволил себе нажать.

По первому вопросу ответа в донесении не было вовсе. Шеин писал, что пробы на прекращение работы одной службы не производилось, ибо таковая в порядке не предусмотрена и производить её никто не приказывал.

По второму — писал, что человека такого не нашёл. Полицию наряжает обер-полицмейстер, войска высылает штаб округа по требованию, и требование это подписывает командующий войсками, генерал от артиллерии Костанда, каковой генерал-губернатору не подчинён и в московском порядке не упомянут ни разу.

Это была первая настоящая дыра, и лежала она не в исполнении.

Московский порядок сводил наблюдение за всеми сорока восемью предметами в одно лицо. Между тем безукоризненная военная часть пробы, та самая, что сделала пятнадцатое января образцовым днём, была исполнена службой, которая этому лицу не принадлежит и одолжена ему из любезности. Сергей Александрович не мог приказать двум ротам Ростовского полка выйти на поле. Он мог только попросить, и его попросили уважить, и уважили.

В мае просить придётся о другом.

* * *

По третьему вопросу Шеин ответил в двух строках и приложил третью бумагу.

«По плану, утверждённому в марте истекшего года, линия буфетов отнесена от края оврага на шестьдесят сажен. По кольям, забитым подрядчиком в декабре и январе, от края оврага до линии кольев на разных участках от восьми до восемнадцати аршин».

Шестьдесят сажен — это сто восемьдесят аршин.

Я сидел и смотрел на эти два числа, и никакой ошибки в них не было. Аршин — это мой шаг, с малою разницей. Сто восемьдесят шагов по плану. Восемнадцать по земле, а где и восемь.

За этими восемью шагами — край. Овраг там шириною до тридцати сажен, с крутыми отвесными краями, за оврагом канава глубиною в три аршина, а на дне, как приписал Шеин отдельно, старый колодец времён выставки, ничем не засыпанный и прикрытый сверху досками.

Восемь шагов — это когда идущий сзади не видит, что впереди кончилась земля.

Хуже всего было то, что ни на одном из трёх листов никто не солгал.

Я велел подать утверждённый план. Его развернули поверх донесения и прижали по углам чернильницей, ножом для бумаги, коробкой с песком и моими часами. Синяя линия буфетов шла в шестидесяти саженях от края оврага — сто восемьдесят аршин, отмеренные чисто и прямо.

Кроки Шеина на тот же стол не помещались. Свешников придвинул приставной столик и разложил их рядом. На шести точках стояли другие числа: восемь, девять, одиннадцать, четырнадцать, шестнадцать, восемнадцать аршин. Первые цифры Шеин писал ровно. Последние стали крупнее; карандаш на морозе плохо слушался пальцев.

Я снял с папки тесёмку, растянул её вдоль синей линии и перенёс на кроки. Один конец лёг на колья, другой ушёл далеко за край листа.

— Откуда тянули? — спросил я.

Ответ был в приложенной записке артельщика. Плана он в руках не держал. В декабре и январе, по снегу в четверть аршина, ему дали шнур и показали линию. Зима стояла морозная, без оттепелей; снег лёг ровно, и край оврага читался под ним простым понижением.

Линию показал десятник. Он работал на Ходынском поле в восемьдесят третьем году.

На старой схеме я нашёл выставочное здание. В восемьдесят третьем шнур буфетов крепили к его углу. Нынешнее гулянье велено было повторить по прежнему, и десятник повторил то, что помнил руками. О новой линии, отодвинутой в марте, ему не сказали.

На новой схеме здания уже не было. Павильоны восемьдесят второго года выкапывали и увозили в Нижний, к тамошней выставке; вместо угла осталась свежая яма. Десятник принял её край за прежний угол. От этой ямы тянули шнур, поэтому расстояние гуляло на десять аршин. Но пятьдесят четыре сажени пропали раньше — в ту минуту, когда новая синяя черта осталась в конторе, а на поле вышла старая память.

Свешников убрал тесёмку. На ней осталось четыре сгиба от папки; распрямить её до конца не удалось.

Гладко было на бумаге.

Шеин не назвал виноватого. Под каждой из шести точек он поставил расстояние, час и направление промера, а в конце повторил только одно: линия кольев гуляет от восьми до восемнадцати аршин вокруг места, где стояла в восемьдесят третьем.

Я приложил старую схему к новой. Угол исчезнувшего здания пришёлся на свежую яму, синяя линия — на пустое место, колья — к самому оврагу. Все три листа были верны по отдельности. Вместе они показывали восемь шагов до края.

Поэтому я и поехал.

* * *

Выехал я двадцатого вечером и был на поле двадцать первого к одиннадцати.

Приехать неожиданно я не мог: как только государь назначает число, всё вокруг него выстраивается само. Человек, желающий увидеть обыкновенное, увидит что угодно, только не его.

Поэтому я не стал прятаться. Я приехал объявленно, и меня встретили, как встречают, и дорожка была прочищена, и всё было готово.

Неожиданным я сделал другое.

В восемь утра, ещё в поезде, я велел заготовить шесть билетов. На каждом было написано название службы: полиция, войска, пожарная часть, врачебная часть, водовозы, подрядчиковы рабочие. Билеты сложили, запечатали в конверт и конверт отдали Шеину.

На поле, при всех, конверт вскрыли и вынули один билет, не глядя. Вынимал его не я и не Сергей Александрович, а стоявший ближе всех околоточный надзиратель, которого я до того дня не видел и имени которого не спросил.

Выпала пожарная часть.

Час назначили тем же способом: из второго конверта вынули билет с числом. Вышло без двадцати двенадцать.

Условие я объявил вслух: в назначенную минуту пожарная часть прекращает работу, пока ей не