Коронация - Левиафан Кейн

— Вам довольно нынче. А через десять лет по вашей форме кто-нибудь сочтёт и напишет, что церковная школа обходится дороже и даёт меньше. И будет прав, ваше величество, потому что форма ваша спрашивает только о том, о чём умеет спросить.

Я стал возражать.

— И ещё скажу вам то, чего вам не скажут в Синоде. Считать станете вы, а отвечать за число будет приходский священник. Приход у него в семьсот душ, требы, служба, метрические книги, и он вам не подчинён. Он напишет то, что ему благословят написать. У вашего учителя жалованье из земской сметы и место от управы, и он тоже напишет, что велят, — но у вас есть чем его проверить, а у Синода нечем. Проверять станете вы, а отвечать будет обер-прокурор.

Я отступил и попросил одно число вместо трёх.

— Хорошо. Оставим записанных и ходящих. Если я попрошу у Саблера только дни топки? Сколько дней в месяц школа топлена. Это не касается ни веры, ни предмета, ни учителя.

Он подумал дольше, чем над прочим.

— Я бы не дал и этого.

— Дрова — вещь безобидная.

— С безобидного и начинают. Через год вы спросите, отчего здесь топлено двадцать дней, а рядом двенадцать, и узнаете: там священник стар и не умеет требовать. Через два года у Саблера будут смотреть, кто умеет требовать, а кто нет. Я бы предпочёл не начинать.

Я сказал, что это значит держать синодальное хозяйство непроверяемым нарочно.

— Да, — сказал он. — Именно так.

Я зашёл с третьей стороны и изложил то, что собирался предложить Саблеру.

У меня со второго года заведено на восемь уездов строительное правило: казна берёт на себя три четверти постройки, уезд четверть, а разряд определяется по недоимке на душу, подтверждённой двумя ведомствами. Я предложил распространить это правило на церковные школы тех же уездов — те же три четверти, те же деньги, тот же порядок торгов и приёмки.

Он выслушал до конца и покачал головой.

— Саблер, вероятно, возьмёт. Я бы не советовал.

Я спросил отчего, потому что деньги были настоящие и немалые.

— Оттого, что вместе с деньгами Синод возьмёт признаки. А признак есть чужой глаз в доме. Нынче он смотрит на недоимку, через год на посещаемость, через два на то, кого поставили учителем. Ваши деньги придут со сроком и с формою, и через три года у вас в руках будет вся церковная школа, а у Саблера — благодарность.

— Я этого не имел в виду.

— Верю. И всё же взял бы я не то, что вы имели в виду, а то, что вы дали бы.

Кредит я утвердил в тот же день.

Вопрос о форме остался до разговора с Саблером.

* * *

Дела кончились, и он не встал.

Он сидел, положив руки на папку. Первые два часа были ценою за третий.

— Ваше величество, дозвольте сказать не по делу.

— Говорите.

— Я слежу за тем, что вы делаете второй год: признаки, сроки, жребий, журнал с часами, правило, по которому решает тот, кто ближе, и доносит после. Перечисляю по памяти.

Я сказал, что не пропустил ничего.

— Вы за полтора года выстроили порядок, в котором всякий поступок доказуем. Я пришёл просить вас додумать одну вещь, и просить не нынче, а вообще. В порядке, где всё доказуемо, некому миловать.

Я спросил, отчего.

— Оттого, что миловать значит отставить в сторону доказанное правило. Не переменить, не отменить — отставить, единожды, для одного человека, и не объяснить причины, ибо причина есть жалость, а жалость не есть причина. Покуда правило держится на воле государя, отставить его может государь. А в вашем порядке правило держится на том, что оно проверяемо всеми и всегда. Отставьте его один раз — и вы не помиловали, а нарушили. И нарушили при свидетелях, которых сами же и назначили.

Я молчал по причине, которую тогда нельзя было сказать вслух.

В сентябре я не признал готовности Крапивенского уезда: печи просохли на день меньше положенного, и шов у пода крошился при нажиме ногтем. По этому основанию уезд целиком лишился расширения на второй год, хотя единственного виноватого не было.

В ноябре член управы приезжал просить вернуть уезду второй год: там были четыре готовых места и уже свезённый камень.

Я отказал: правило, однажды отменённое ради приехавшего просителя, станет правилом для тех, кто умеет приезжать и просить.

Теперь Константин Петрович назвал то, чего я в ноябре не назвал: в моём устройстве не осталось места, откуда такое разрешение могло выйти законно.

— Константин Петрович. Милость, которую можно только испросить, достаётся тому, кто умеет приехать и попросить. У меня в ноябре сидел человек из Крапивны и просил, и он приехал за четыреста вёрст, и по дороге ночевал на станциях. А тот, кому хуже, чем ему, сидит в своём уезде и не знает, что просить дозволено. Стало быть, ваша дверь наружу отворяется не для того, кто нуждается, а для того, кто ближе к ней стоит.

Он выслушал это, глядя в стол, и ответил не сразу.

— Это правда, — сказал он. — И это худшее, что можно сказать о моём доводе. Отвечать я на это не стану, потому что нечем.

Потом он поднял голову.

— Только заметьте, ваше величество: у вас-то и такой двери нет. У меня она отворяется криво. У вас её нет вовсе.

— Вы выстроили дом, в котором единственная дверь наружу есть та, в которую вы сами велели не входить. Я говорю это не в укор, ибо дом хорош, а стены его крепче тех, что я застал. Я говорю только, что жить в нём придётся вам.

Я спросил, что он предлагает.

— Ничего. Я не строитель. Я без малого шестнадцать лет был обер-прокурором и не нашёл ни одного соображения, которое годилось бы вам в дело, а теперь слишком стар, чтобы выдумывать их к вечеру. Я прошу вас держать это в уме, когда придёт случай.

— Какой случай?

— Тот, в котором вам захочется кого-нибудь пощадить, а по вашему собственному журналу это выйдет нельзя.

Он взял папку и положил её мне на стол, поближе.

— И вот отчего я не давал считать милости. Ваш манифест есть единственная бумага за весь ваш год, в которой нет ни одного признака,