Коронация - Левиафан Кейн

Петровиче его начали, и у него осталась копия — не к утверждению, а для разговора. Он говорил негромко, длинными ровными периодами без паузы, куда можно вставить своё.

Он преподавал мне законоведение. По его нынешнему голосу и чужим рассказам я знал: говорил он тогда так же.

Проект был писан на четырёх листах, переписан набело и лежал в папке без надписи.

Манифест этот есть единственная бумага, которую в год коронации прочтут все: её читают в церквах, вывешивают в волостных правлениях и перепечатывают в уездных листках, и человек, не читавший за всю жизнь ни одного закона, этот прочтёт или услышит.

Состоит он из двух частей, и вторая длиннее первой.

Первая — о том, что мы вступили на прародительский престол и приняли венец по обычаю благочестивых предков.

Я прочёл её дважды и заметил: действующее лицо здесь одно. Государь именуется во множественном числе, народ — в единственном; народ верен, предан и молится, но ничего не делает. Обязательств и обещаний нет вовсе.

Я спросил, кто это писал.

— Я, ваше величество. По образцу восемьдесят третьего года.

— А тот по какому?

— По тому, что был перед ним. Так ведётся давно.

Я спросил, что переменилось между ними.

— Числа, — сказал он. — Прочее то же.

Вторая — о милостях.

Я стал читать её и читал долго, потому что читал не как манифест, а как ведомость.

Слагаются лесные недоимки к первому января сего года — с крестьян тех губерний, где не выданы владенные записи, и с горнозаводского населения. Слагаются все недоимки ясака и оброчных сборов с инородцев, кочевых и оседлых. Слагаются недоимки за лечение и содержание в казённых больницах. Прощаются растратившие вверенное им по службе имущество на сумму до тысячи рублей — при условии, что растраченное возвращено полностью ко дню коронования. Освобождаются от суда и наказания виновные по статьям сто девяносто третьей, сто девяносто четвёртой и той, что при ней, и по тысяча пятьсот семьдесят пятой Уложения. Из недоимок полупроцентного сбора на содержание петербургской пригородной полиции слагается по триста рублей с плательщика.

Я дочитал до конца и вернулся к началу.

Из шести статей я понимал по существу три. Лесную недоимку знал, о долге казённой больнице узнал прошлой зимой. Про ясак и оброчный сбор с кочевых инородцев знал только, что их берут мехом или деньгами.

Я стал прикидывать по каждой статье и на второй остановился.

Прикинуть было не из чего. В манифесте не сказано ни числа людей, ни суммы, ни губерний, ни срока исполнения, ни того, кто и как о нём объявит человеку, до которого он относится. В нём вообще нет ни одного числа, кроме года и тысячи рублей растраты.

— Константин Петрович, сколько это человек?

Он не ответил сразу, и я в первую минуту решил, что он не расслышал.

— Не знаю, ваше величество.

* * *

— А сколько это денег?

— Тоже не знаю.

— Кто знает?

— Никто.

Я спросил, отчего никто.

— Оттого, что никто не считал.

— Отчего не считали?

Он снял очки и положил их на папку.

— Оттого, ваше величество, что счёт этому противен по существу.

Я сказал, что не понимаю, и это была правда.

— Извольте. Сосчитайте наперёд, во что обойдётся вторая статья. Выйдет число. Число это ляжет на стол министру финансов, и министр финансов скажет, что оно велико, и будет прав по своей части, и предложит уменьшить, и уменьшать станут по признакам: этим сложить, тем не слагать. И вы получите не милость, а льготу.

— В чём разница?

— Льгота даётся тому, кто её заслужил по правилу. Милость — тому, кто её не заслужил ничем.

Я возразил, что тогда её нельзя проверить.

— Нельзя.

— И нельзя сказать, дошла ли она.

— Нельзя.

— И нельзя узнать, не взял ли кто её себе.

— Взять её себе нельзя. Недоимка либо сложена, либо нет.

Я сказал ему, что по бумаге оно так, а по жизни иначе: сложенная недоимка есть строка в книге волостного писаря, и мужик узнаёт о ней от того же писаря, и если писарь промолчит, то милость окажется оказанной и не полученной.

Константин Петрович надел очки.

— Такое бывает. И всё же считать нельзя.

— Отчего?

— Оттого, что сосчитанная наперёд милость есть расход. Расход можно урезать. Милость урезать нельзя. Её можно только не оказать.

Я спросил, кто же тогда отвечает.

— Никто.

— И это правильно?

— Это единственно возможно.

Я сказал, что при таком устройстве в манифест можно вписать что угодно.

— Можно.

— И проверить нельзя.

— Нельзя. Оттого его и пишут двое: тот, кто подаёт, и тот, кто подписывает.

* * *

Второе дело поднял я сам, прежде чем он ушёл. Официально спрашивать следовало Саблера; Константина Петровича я спрашивал о том, что собирался предложить его преемнику.

С нынешнего года казна отпускала на церковные школы через Синод три миллиона двести семьдесят девять тысяч с малым. При Синоде состояли шестьдесят три епархиальных наблюдателя: они смотрели преподавание, сидели в экзаменационных комиссиях и отчитывались епархиальному училищному совету.

Я эти числа знал. Я не знал только одного и об этом спросил.

— Константин Петрович, у меня восемь уездов, где в декабре открыты земские училища, и я по ним получаю три числа: сколько детей записано, сколько ходит и сколько дней топлено. Я хочу просить Саблера об одном. Пусть церковные школы тех же восьми уездов дают те же три числа в той же форме.

Он выслушал и не перебил.

— Отчего в тех же?

— Оттого, что иначе я не смогу их сравнить.

— А зачем вам их сравнивать?

Я объяснил: казна платит обеим школам, а уездный училищный совет уже получает донесения об открытии и церковных, и земских. Обе бумаги лежат в одном ящике; надо только сделать их одного покроя.

— Это верно, — сказал он. — Донесения идут через благочинного и ложатся туда же. Просите Саблера. Он, полагаю, форму вам даст.

— А вы бы дали?

— Нет.

— Отчего?

— Оттого, что сравнение предполагает, что предмет один. У вас училище учит чтению, письму и счёту. Церковная школа учит тому, ради чего дают чтение, письмо и счёт. Сравнить их можно по числу голов, и число голов вам ответит на вопрос, сколько выучено. Оно не ответит, чему.

Я сказал,