Дом с черными тюльпанами - Анна Джолос

Горничная исчезает в дверях, вздохнув с явным облегчением.

— Лев практически не говорит, ты знаешь, но учти, если вдруг что не так, он может замычать, капризничая, — поправляет на нём рубашку и пожилой мужчина недовольно кривит левую часть лица. — Слышала, да? Погуляете в нашем парке, зайдёте в дом. Включишь ему телевизор, ну или почитаешь. Там лежит книга с закладкой.

— Ниночка, долго ждать-то ещё? Болит же безбожно, — кричит ей Вениамин из машины. — Поехали скорее, дорогая!

— Господи, мало нам одного вот такого, — в сторону Льва кивает, — ещё один на подходе, — вздыхает тяжко. — Оставлю тебя, Ась. Выручай. Веня по неосторожности палец, кажется, сломал. Надо везти делать снимок и накладывать гипс.

— Не беспокойтесь. Езжайте спокойно.

— Благодарю тебя, девочка.

— НИНА! Умираю! — театрально охает её муж.

— С ума меня сведёт! Да иду я! Иду! Не истери. От перелома клешни ещё никто не умирал! — кричит она сердито, быстрым шагом торопясь к машине, которая минуту спустя скрывается за высокими центральными воротами.

— Здесь вся важная информация, — вернувшаяся из дома горничная протягивает мне заламинированный лист формата А4.

— Хорошо, спасибо, — забираю и бегло просматриваю инструкции.

Пока перемещаюсь вниз по строчкам, брови медленно ползут вверх.

В этой инструкции расписано всё, вплоть до марки и температуры воды, которую нужно давать в определённое время.

— Ну что ж, — озадаченно смотрю на ступеньки.

— Спуск вниз и вверх автоматический, — подсказывает Мария. — Вот сюда коляску установить нужно.

— Окей.

Подкатываю инвалидное кресло в обозначенную зону и нажимаю на кнопку, после чего механизм приходит в движение.

— О как… — изумлённо наблюдаю за тем, как кресло без моего сопровождения медленно съезжает вниз.

Первую задачу выполнили.

Сбегаю по ступенькам и выкатываю коляску на идеально ровный асфальт.

— Погода сегодня прекрасная! — радуясь осеннему солнышку, толкаю вперёд кресло, направляясь к зелёной аллее. — Небо без единого облачка. Тюльпаны ваши ещё немножко погреются. Кому скажи, не поверят, что до сих пор не отцвели…

Толкаю кресло.

Гуляем, как и было указано, минут тридцать. Во время прогулки хмурый Лев Константинович молчит, и я зачем-то начинаю рассказывать ему о себе.

— Понимаю, для вас моё появление в доме, как и для других членов семьи, стало неожиданным. Я и сама, честно говоря, ещё не до конца привыкла к тому, что нахожусь здесь. Почти семнадцать лет прожила с мамой и у нас, за исключением друг друга, не было больше никого.

Милая моя мамочка. Как же я по тебе скучаю…

— Она ушла и я осталась совсем одна, — непроизвольно делаю паузу, вспоминая тот тяжёлый период. — Я чувствовала себя ужасно. Страшно, когда осознаёшь, что совсем никому не нужен. Когда всё вдруг резко меняется и ты просто не понимаешь, что тебе делать дальше. Я просила Боженьку, как-то помочь мне справиться, и знаете, когда в детдоме сообщили о том, что у меня нашлись родственники, я так искренне радовалась…

Правда радость была недолгой.

— Простите, что болтаю, — извиняюсь, спохватившись.

Становится как-то неловко и я замолкаю. До тех пор, пока не оказываемся в доме, а точнее в его огромных апартаментах, расположенных на первом этаже.

— Чего сидите как граф Дракула? — раздвигаю тяжёлые шторы пошире, впуская в мрачную комнату солнечный свет. — Вам почитать или лучше включить телевизор?

Лев Константинович едва заметно кривит уголок рта и невозможно понять, что это значит.

— А вот и книга, про которую говорила Нина Багратовна, — забираю с кофейного столика небольшой сборник стихотворений.

Хм. Маяковский? Любопытный выбор…

— А вы знали, что Владимир был жутким мизофобом? Наша учительница по литературе рассказывала о том, что у него была фобия. Маяковский постоянно носил с собой мыльницу и при каждом удобном случае мыл руки. Он боялся заразиться какой-нибудь болезнью. Это из-за отца. Тот умер от заражения крови, уколовшись булавкой при сшивании бумаг.

Лев молчит и я продолжаю.

— А ещё современники Маяковского утверждали, что он дурит издательства, используя особый стиль рифмы. Раньше ведь за количество строк поэтам платили, а у него слов в этих самых строчках было минимальное количество, — открываю сборник на странице с закладкой. — Ну-ка, где вы остановились? — присаживаюсь на край дивана и принимаюсь читать с выражением стихотворение, посвящённое Лиле Брик.

«Сегодня сидишь вот,

сердце в железе.

День еще —

выгонишь,

можешь быть, изругав.

В мутной передней долго не влезет

сломанная дрожью рука в рукав.

Выбегу,

тело в улицу брошу я.

Дикий,

обезумлюсь,

отчаяньем иссечась.

Не надо этого,

дорогая,

хорошая,

дай простимся сейчас.

Все равно

любовь моя —

тяжкая гиря ведь —

висит на тебе,

куда ни бежала б.

Дай в последнем крике выреветь

горечь обиженных жалоб…»

[

Отрывок из стихотворения В. Маяковского

]

Декларирую ещё несколько стихов подряд и где-то здесь Лев Константинович начинает выражать своё недовольство. Мычит, как меня предупреждали.

— Может быть всё-таки хотите посмотреть телевизор? — разворачиваю кресло лицом к стене, беру пульт. Включаю. По первому идёт какой-то документальный фильм, от которого мой подопечный явно не в восторге. — Давайте пощёлкаем. Вы мне маякните как-нибудь, что оставить. Хорошо?

Переключаю каналы дальше и внимательно наблюдаю за его реакцией.

Погода. Концерт. Животные в дикой природе. Мультики.

— Винни-Пух! — улыбаюсь, глядя на компанию знакомых персонажей, а он таким взглядом меня одаривает…

— Поняла. Не ваше, — киваю и продолжаю щёлкать пультом.

Иностранный боевик. Отечественная комедия. Футбол. Кулинарное шоу. Детектив. Игра «Самый умный».

Некое подобие заинтересованности в глазах дедушки появляется лишь тогда, когда на экране появляется информация о фондовых рынках, бирже и драгметаллах.

— Это? Ладно, — оставляю.

Он сосредоточенно смотрит и вслушивается в каждое слово. Я тоже пытаюсь послушать и вникнуть, но получается плохо.

— Я совсем ничего в этом не понимаю. Цифры какие-то, скачки, падения. С экономикой у меня беда. Вы-то конечно, разбираетесь. Экономический факультет МГУ окончили. Преподавали на кафедре. Потом свой бизнес начали развивать.

На экране черёд рекламы. Лев Константинович тут же теряет интерес к происходящему и странно причмокивает губами.

— Пить хотите? — догадываюсь и бегу к столу, на котором стоит графин с водой. — Сейчас. Вот держите.

Мужчина пытается поднять левую руку. Она, дрожа, поднимается вверх, но сильный тремор не позволяет сжать пальцами стакан.

— Я помогу вам.

Сама аккуратно прислоняю его ко рту, однако он не пьёт, капризничая. Смотрит в сторону.

— Может, сок хотите? — предполагаю, проследив за его взглядом. — По инструкции, выданной Ниной Багратовной, только вода разрешается вроде, но она у вас, полагаю, уже в печёнках сидит.

Отставляю кружку с водой и наливаю в стакан апельсиновый сок.

— Вот, держите.

Кривится, гримасничая.

— Там