Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

— Ты — маленькая. Ты — неинтересная. Но ты — слышишь. Это… редкость.

А потом голос ушёл. Просто ушёл, как будто его и не было, оставив после себя только головную боль и привкус чего-то чужого в мыслях — солёного, минерального, похожего на вкус подземной воды, которую набирали из колодцев крепости. Она лежала в темноте, прижав ладони к вискам, и пыталась дышать. Пыталась понять, что произошло. Пыталась вспомнить, было ли подобное раньше — и не вспомнила, но… Что-то было. Не голос, но ощущение присутствия, далёкого и тяжёлого, как грозовая туча за горизонтом. Оно появилось недавно — несколько дней назад? Декаду? Год? И росло, как растёт гриб-паразит, незаметно и неостановимо. Что-то пришло в крепость. Что-то, чего боялись даже шаманы.

Она знала это, потому что видела. Не тогда — раньше, когда её вели через верхний ярус к ритуальной каверне. Обычно конвоиры тащили её по одному и тому же маршруту — третья штольня, подъём, поворот налево, длинный коридор с факелами. Но в тот раз, несколько дней назад, третья штольня была перекрыта — обвал или ремонт, она не разобрала, и конвоиры повели её через четвёртую, через секцию, которую она раньше не видела. Там была дверь. Большая, металлическая, не похожая на грубую работу дерро. Гладкая, без ручек и петель, с единственным украшением — выпуклым символом в центре, похожим на глаз с четырьмя зрачками, расположенными крестом. Дверь была закрыта, и перед ней стояли два дерро-охранника, крупные, молчаливые и с пустыми глазами. Те самые глаза, которые она потом видела у трёх других дерро в блестящих хитонах, приходивших к шаманам и разговаривавших с ними так, как хозяин разговаривает со скотом. Шаманы, которых не боялся никто в крепости, перед этими тремя сжимались, мельчали и становились тише, очень осторожно выбирая слова. За этой дверью что-то было. Она не видела, что, но чувствовала — даже сквозь толстый металл, даже её истощённым, почти мёртвым внутренним чувством.

Холод. Ментальный, а не природный. Холод разума, настолько огромного, что рядом с ним её собственное сознание казалось искрой рядом с ледником. Конвоиры протащили её мимо двери за считанные секунды, грубо дёрнув цепь, но этих секунд хватило, чтобы холод вошёл в неё и остался. С тех пор она слышала. Сначала — просто давление на разум. Потом — шёпоты. И вот теперь — голос.

Трое в блестящих хитонах появились в крепости примерно тогда же, когда началось давление в голове. Она не могла назвать точной даты — в подземелье время измерялось не днями, а событиями, и разных событий в рабской жизни было немного. Но связь ощущалась. До их прихода крепость жила обычной для дерро жизнью: грязной, жестокой, хаотичной, но — понятной. Шаманы правили, воины подчинялись, рабы работали. Добытая руда уходила куда-то дальше к королю Приберу. После их прихода что-то сдвинулось. Она стала замечать странные мелочи. Конвоиры стали молчаливее. Побои — реже, но, когда случались, били сильнее, с какой-то скупой точностью, словно дозированно, без привычной злобы. Рабов стали водить к ритуальным залам чаще, и не только её — людей тоже, хотя раньше шаманы интересовались лишь эльфийской кровью. Потом — исчезновения. Трое мужчин из дальнего конца штольни, крепких, ещё не сломленных. Их увели однажды утром и не вернули. Цепи остались пустыми. Когда она спросила — взглядом, а не словами, потому что ей казалось, что она давно разучилась говорить — старый дуэргар, прикованный напротив, только покачал головой и прижал палец к губам. Потом забрали двух гоблинов. Потом — ещё троих людей. И каждый раз это были конвоиры с пустыми глазами. Каждый раз — молча. Каждый раз цепи оставались незанятыми, и в штольне становилось чуть просторнее и намного страшнее.

* * *

Утро — если в подземелье вообще можно говорить об утре — в этот раз ознаменовалось криком. Она проснулась от грохота — конвоиры бежали по штольне, звеня оружием и крича на своём гортанном, лающем языке. Рабы вжались в стены, привычно ожидая побоев, но конвоирам было не до них. Они пробежали мимо, не остановившись, и в их криках она разобрала одно слово, повторяемое снова и снова, с нарастающей паникой. Дроу. Идут дроу. Цепь дёрнулась — кто-то из людей, прикованных ближе к выходу из штольни, попытался встать, и его тут же сбил с ног пробегающий мимо дерро. Человек упал, хрипя, и затих. Остальные замерли. В темноте, в спёртом воздухе, насыщенном запахом грибной слизи, нечистот и немытых тел, висела тишина — та особенная тишина, которая наступает, когда все вокруг одновременно задерживают дыхание. Она тоже затаила дыхание. И в этой тишине вновь почувствовала его — далёкого, холодного, спокойного. Голос не вернулся, но его присутствие было здесь, неподвижное и внимательное, как у паука в центре паутины, наблюдающего за мелькающими мушками. Оно не боялось дроу. Оно их ждало.

* * *

Народы Подземья, если смотреть сверху — а сверху на них почти никогда не смотрят, — должны были бы казаться родственниками по несчастью. Одна для всех тьма, один камень, одни водяные жилы, грибные поля, страх перед обвалами и хищниками, вечная возня за проходы и рудные жилы. Но сходные условия не всегда рождают сходные нравы. Скорее оказалось наоборот. Чем теснее мир, тем яростнее разумные пестуют в себе отличия от соседей и ищут инаковость, за которую потом было бы удобно ненавидеть и воевать. Расовые черты ли тому виной, боги, древние обиды или просто тот самый условный полёт бабочки — не суть. Чуждости хватало с избытком. Дерро, в отличие от илитиири, были существами хаотичными, короткоживущими и чрезвычайно плодовитыми: насилие, рабство, смертельные разборки по поводу и без повода у них служили не отклонением от порядка, а самим извращенным способом организации сообщества. Растущая численность мутантов не успевала уравновешиваться даже высокой смертностью в недрах Хар'Олот, и потому соседям приходилось периодически смотреть на них не как на досадную помеху, а как на медленно расползающуюся заразу. Те же ороги, пожалуй, были бедой покрупнее, но дерро находились ближе и жили почти повсеместно — а близкая беда всегда кажется важнее далёкой, но более крупной.

Илитиири относились к ним примерно так же, как люди-риввил относятся к крысам в зернохранилище: не с ненавистью даже, а с хозяйской брезгливостью. С этой точки зрения уничтожение поселения для Лодиас выглядело не актом геноцида, а санитарной мерой — чудовищная логика, если смотреть с поверхности, и совершенно будничная, если родиться в Хар'Олот. Атакующая армия не собиралась