Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

Разрозненные фрагменты, не складывающиеся в картину, но слишком многочисленные для совпадения. Колонна двинулась дальше. Железная река уходила вниз, к Нижнему Подземью, к Приберову Отнорку, к войне, которая ещё не началась по-настоящему. А позади, в разрушенном горлышке, среди обломков стены и мёртвых дерро, три пленника в блестящих хитонах стояли в адамантиновых кандалах и смотрели в одну точку. Не друг на друга, не на стены, не на мертвецов. В одну точку — где-то далеко, глубоко, в направлении, куда шла колонна. И горлышко, которое ещё утром казалось грозной крепостью — теперь, со взорванной стеной, обрушенным карнизом и горами мёртвого камня — выглядело тем, чем было на самом деле. Первое горлышко. Только первое.

Глава 9

Глава 9. Голоса в темноте

Хронология: параллельно основной линии. Дни 2–4 похода. Рабские ярусы Отнорка и удар по пограничной крепости.

Имя — последняя роскошь прошлой жизни, которую отнимает рабство. Сначала у человека забирают свободу, затем привычки, затем право на собственный образ жизни, сна и повседневности, а после приходит черёд имени, потому что назвать себя — значит хотя бы в малом остаться собой. Она не помнила своего имени уже так давно, что сама мысль о нём казалась почти непривычной. Слишком многое было унесено тьмой, голодом, кровью и тем унизительным, тягучим однообразием рабской жизни, которое не просто калечит, а выедает из памяти самое хрупкое и самое ценное.

Когда-то, вероятно, имя у неё всё же было. В другой жизни — той, что теперь виделась не прошлым даже, а чужим, периодически вспоминаемым сном — было солнце, и все зелёное, живое, настоящее. Лучи, дробящиеся на тысячи бликов сквозь кроны деревьев. Были родные слова, запах листвы после дождя, мягкая земля под босыми ногами. Здесь не осталось почти ничего, кроме обрывков воспоминаний. Даже кличка, которой её наградили дерро, была не именем, а отсроченным приговором: зулкир, «тварь, которая ещё не сдохла». И надо признать, для мутантов это оказалось на редкость точным определением.

Она была дартиир, светлой эльфийкой, хотя от прежней светлости в ней сохранилось немногое. Кожа, некогда золотистая, стала цвета старого пергамента, пряди, которые ещё не вырвали, висели грязными сосульками, а глаза, когда-то, кажется, зелёные, выцвели до мутной болотной блеклости. Крепость дерро — или, вернее, то, что они с привычной самоуверенностью называли крепостью — была огромной древней каверной, вырубленной чьими-то нечеловеческими руками задолго до нынешних хозяев. Стены её покрывала чёрная слизь грибов-паразитов, пахнущая кислым железом и сладковатой гнилью. В первые годы плена от этой вони её выворачивало, теперь же она могла есть всё, что не убивало немедленно. К рабству, если уж говорить честно, привыкают не потому, что оно становится легче, а потому, что тело удивительно небрезгливо в средствах собственного выживания.

Рабов держали на нижнем ярусе, в длинных штольнях с низкими потолками, приковав за щиколотки к общей цепи. Людей было больше всего, затем шли дуэргары, потом гоблины, а она, единственная эльфийка, числилась не работницей даже, а диковиной, предметом жестокого и очень практичного интереса. В шахты её не отправляли. Шаманы дерро полагали, что кровь дартиир усиливает магию. Раз в несколько дней её уводили в ритуальную каверну, собирали кровь в каменные чаши, бормотали над ней свои косноязычные заклинания, а потом возвращали обратно, выдавали миску грибной каши и оставляли до следующего раза. Она давно перестала сопротивляться — не от смирения, а от ясного понимания, что иногда выживание заключается в непротивлении и терпении. А ошибались они лишь в одном, магии в ее крови почти не осталось. Дартиир были плохо приспособлены к жизни в Подземье.

Дни в плену почти не различались между собой. Каждый был зерцалом предыдущего. Пробуждение от холода. Перезвон цепей — конвоиры проходили вдоль штольни, пинками поднимая тех, кто не поднялся сам. Миска каши — грибная, всегда грибная, с привкусом слизи и чего-то едкого, от чего немели дёсны. Работа — для неё это означало не шахту, а верхний ярус: поднос воды шаманам, уборка ритуальных залов, иногда — перетаскивание тюков с чем-то тяжёлым и мёртвым, от чего пахло фекалиями, тленом и запекшейся кровью. Потом — снова штольня, снова цепь, снова темнота. И сон без сновидений, если получится. Чаще не получалось.

Другие рабы говорили мало. Люди — те, что ещё сохранили рассудок — иногда перешёптывались по ночам, делясь слухами о побеге, о каком-то тоннеле, ведущем к поверхности. Она слушала их и молчала. Когда-то она тоже пыталась сбежать. Трижды. Первый раз — в первый год плена, когда ещё помнила своё имя и верила, что лес ждёт её за бесконечной толщей камня. Второй — через много лет, когда конвоир задремал на посту и цепь оказалась закреплена слабее обычного. Третий… третьего раза она не помнила отчётливо, только боль и темноту, долгую темноту, и чьи-то руки, державшие её, пока она кричала. После третьего раза она перестала пытаться. Не потому, что надежда умерла, а потому, что надежда стала каким-то чужим, непонятным словом на языке, которого она больше не помнила. Но сегодня было иначе. Сегодня, когда шаманы увели её обратно в штольню и приковали к цепи, и тяжёлые шаги стихли за поворотом, и темнота сомкнулась привычным кольцом — она услышала голос. Не снаружи. Внутри. Он пришёл тихо, как прилив — сначала лёгкое давление в затылке, потом покалывание за глазами, потом… слова. Не слова, нет. Образы. Ощущения.

Что-то настойчивое и холодное, как вода горного ручья, вливающаяся в пересохшее русло. Оно не говорило — оно спрашивало, но не словами, а прикосновениями к самой ткани её сознания, щупая, пробуя, оценивая. Что ты? Она вздрогнула. Вокруг спали рабы — храп людей, бормотание гоблинов, тяжёлое дыхание дуэргаров. Никто не шевелился. Никто ничего не слышал. Что ты? — повторился вопрос, и на этот раз она ощутила его яснее: любопытство, холодное и бесстрастное, как взгляд учёного на подопытное существо. Без злобы, без жалости. Чистый интерес. Она попыталась ответить — не словами, а мысленно, как отвечают на прикосновение — отдёрнуться, закрыться, стать невидимой. Когда-то она умела ставить ментальный щит — все дартиир учились этому с детства, ибо мир был полон тварей, охотящихся на разум. Но щит давно рассыпался, съеденный годами плена, болью и отчаянием, и её попытка закрыться была похожа на попытку остановить речной поток узкой ладонью с тонкими пальцами. «Не бойся», — не сказал, а словно вложил в неё голос, и в этих не-словах было столько равнодушия к её страху, что стало