«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

что, подобно их лепесткам, улетали миллионы сестерциев. Обычно пиршественная зала обустраивалась в той части дома, что примыкала к саду. В центре трапезной высился праздничный стол, окружённый триклиниями, ложами, на коих возлежали гости. С потолка же роскошно убранной залы сыпались на них, подобно дождевым каплям, нежные и благоуханные лепестки роз.

Но однажды, как свидетельствуют хроники, римский император Гелиогабал повелел осыпать своих гостей столь мощным потоком розовых лепестков, что многие из приглашённых на пир (а среди них были недруги императора!), то ли задохнулись, то ли захлебнулись под необычным цветочным «водопадом». Спустя столетия, в веке девятнадцатом, англичанин Лоуренс увековечил на своём полотне «Розы Гелиогабала» сей необычный трагический сюжет – смерть под нежнейшими лепестками роз на пиру, под безмятежные звуки кифар и тимпанов…

Но роза наделена и особой целительной силой: в «Илиаде», как повествует Гомер, Афродита умащивала розовым маслом тело сражённого Ахиллом Гектора, вождя троянцев.

Поэтесса Сапфо, или Сафо, жившая в древности на греческом острове Лесбос, первой нарекла розу «Королевой цветов». И без устали жрица любви и поэзии воспевала сей чудесный цветок:

Где много цветов,

тешится там

сердце богов блаженных.

От тех же они,

кто без венка,

прочь отвращают взоры…

Древнегреческий поэт Анакреон нарёк розу «радостью Афродиты и любимым цветком муз», посвятив ей свою самую проникновенную оду. На исходе века восемнадцатого князь Николай Львов переложил ту бессмертную оду на русский:

Посвященную любови

Розу окропим вином

И румяною сей розой

Увенчаем мы чело;

Будем пить с усмешкой нежной…

Юный поклонник Анакреона, лицеист Александр Пушкин, также почтил память мудреца, не забыв упомянуть о царственном цветке:

Вижу: горлица на лире,

В розах кубок и венец…

Други, здесь почиет в мире

Сладострастия мудрец.

Роза, возведённая на пьедестал «Королевы цветов», священный символ богини любви, испокон веков почитаема пиитами. Вот и Александр Пушкин словно вступил в поэтический турнир с самим Анакреоном:

Не розу Пафосскую,

Росой оживленную,

Я ныне пою;

Не розу Феосскую,

Вином окропленную,

Стихами хвалю;

Но розу счастливую,

На персях увядшую

Элизы моей…

Три розы – «роза Пафосская», символ любви, соединённая с греческим Пафосом, что на острове в Эгейском море, на берег коего из морской пены вышла великая богиня Афродита; «роза Феосская» – символ поэзии лирической (происходит от названия древнего города Феоса или Теоса на западном берегу Малой Азии, родине Анакреона, древнегреческого певца любви, вина, автора вакхических гимнов и, пожалуй, самого знаменитого из них – гимна Розе); и третья роза, воспетая Пушкиным, – «Счастливая», – та, что удостоилась покоиться на груди утаённой возлюбленной поэта.

Кто она, та неведомая красавица Элиза, названная поэтом «моей»? Но ведь все чувства и думы Пушкина той далёкой «чудотворной» осенью, когда на бумажный лист легли эти строки, уносились лишь к красавице-невесте Натали…

Роза из альбома Елизаветы Ушаковой. Акварельный рисунок А. Афанасьева. 1820-е гг.

Именем другого великого эллина – Феокрита, создателя жанра идиллий, автора пастушеских пасторалей, названы «нежные розы»:

Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы?

‎В веке железном, скажи, кто золотой угадал?

Кто славянин молодой, грек духом, а родом германец?

‎Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!

История четверостишия такова: вышел в свет поэтический сборник барона Дельвига, и Пушкин, задумав как-то по-особому поздравить старого лицейского друга, отправил ему эту «Загадку» вкупе с прессом для бумаг в виде загадочного сфинкса. Не забыв предварить своё поэтическое послание строкой: «При посылке бронзового сфинкса».

Пожалуй, самое раннее изображение розы сбереглось на минойской фреске славного своими мифами Кносского дворца, что на Крите: розовая ветвь соседствует с голубой птицей.

И вновь роза – в пушкинском посвящении собрату-поэту Николаю Гнедичу, знатоку Древней Греции:

Ты любишь гром небес, но также внемлешь ты

Жужжанью пчёл над розой алой.

Таков прямой поэт.

Однако не Эллада почитается родиной прекрасного цветка, но Персия. Когда в средневековой Европе о розе ещё и не слыхивали, в садах Востока давным-давно цвели те удивительные цветы, и персидские поэты воспевали их красоту и восхитительный аромат, уподобляя недоступным красавицам. И один из них – славный Омар Хайям:

Чтоб добиться любви самой яркой из роз,

Сколько сердце изведало горя и слёз.

Посмотри: расщепить себя гребень позволил,

Чтобы только коснуться прекрасных волос.

Да и сама роза по-персидски именуется «гюль» (в переводе – «прекрасный цветок»), а Персия величалась Гюлистаном, «садом благоуханных роз». Земной же сад почитали отражением небесного райского сада Эдем. Вновь откровения восточного мудреца Хайяма:

В сад я в горести вышел и утру не рад,

Розе пел соловей на таинственный лад:

«Покажись из бутона, возрадуйся утру,

Сколько чудных цветов подарил этот сад!»

В России же редкостный цветок прижился лишь в шестнадцатом веке, – роза тотчас стала украшением царского двора. Дотоле русским людям знакома была лишь дикая роза, шиповник. При Алексее Михайловиче царица и дочери-царевны могли любоваться чудесными розами, что распускались в оранжереях подмосковного Измайлова. Верно, те диковинные, источающие нежный аромат цветы помнились и младшему царскому сыну Петру. В чреде многих государственных преобразований Пётр Великий отличился и на «цветочном поприще» – русский царь первым призвал в Петербург голландских садовников для разведения невиданных прежде дворцовых розариев.

На Розовом поле

Императрица Екатерина II продолжила «розовую забаву» царя Петра: её волею в Царском Селе, любимой летней резиденции (не зря императрица как-то обронила: «Моё любезное, моё прелестное Царское Село»), было разбито Розовое поле. Яркие, благоухающие кусты роз, доставленные из Голландии и Германии, Дании и Франции, будто спорили меж собой совершенством форм, расцветок и яркими насыщенными ароматами. На зиму нежных обитательниц северного розария садовники переносили в теплицы, вновь высаживая по весне кусты в петербургскую землю. История сохранила имя главного садовника розария – мастера-немца Иоганна Буша.

Не столь давно обретена старинная гравюра: на ней Екатерина Великая, уже в почтенных летах, царственно (хотя изображена императрица не в царском одеянии, а в капоре и домашнем платье) восседает в ротонде-беседке, возведённой «о тридцати двух мраморных колоннах», на любимом ею Розовом поле в окружении