«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

поэтическим прозвищем Лалла-Рук. А началось всё с представления в берлинском королевском замке зимой 1821 года. Тогда, на дворцовых подмостках разыгрывались сцены из поэмы ирландца Томаса Мура «Лалла-Рук», романтической истории любви индийской принцессы и бухарского принца. В главных ролях предстала августейшая чета: великая княгиня Александра Фёдоровна и великий князь Николай Павлович. Будущую царицу, облачённую в длинное белое платье с корсажем из золотой парчи и всю блиставшую драгоценными камнями, слуги торжественно выносили на сцену в затейливом восточном паланкине. Эффект был огромен! После того ли спектакля (а быть может, модных в то время «живых картин») за великой княгиней и осталось необычное для русского уха имя заморской принцессы.

Пушкинские строки, вдохновлённые царицей (под именем Лалла-Рук Василий Жуковский воспел свою любимую ученицу, перебросив поэтический мостик к героине Томаса Мура), с поразительной точностью согласуются со свидетельствами очевидцев. Вот они, голоса из прошлого!

Мария Каменская, урождённая графиня Толстая: «Императрица Александра Фёдоровна танцевала как-то совсем особенно: ни одного прыжка или неровного движения у неё нельзя было заметить. Все говорили, что она скользит по паркету, как плавает в небе облачко, гонимое лёгким ветерком».

Графиня Долли Фикельмон, прозванная Сивиллой за особенный дар проницательности: «В обществе много красивых женщин, но одна, которая бесспорно превосходит всех остальных грацией и красотой – Императрица! Перед ней блекнет даже самая большая красавица; никто из нас не может сравниться с ней в танцах, не умеет ступать так грациозно, как она, и при этом она в той же степени Владычица красоты, как и Императрица и Царица!»

И, наконец, фрейлина Александра Смирнова-Россет, умница «черноокая Россет»: «Пушкин читал нам “Онегина”. Много смеялись над описанием вечеров, оно забавно; но всего нельзя будет напечатать. Он отлично изобразил императрицу, “крылатую лилию Лалла-Рук”; это совершенно обрисовывает её».

Да, Пушкин сумел найти единственно точный и яркий образ царицы, уподобив её лилии. Хотя символом императрицы и заветным её цветком был всё-таки иной!

Но вернёмся вновь в Германию, в Потсдам. Сюда, летом 1828 года, ко двору императора Фридриха II, прибывает из Петербурга императорская чета. Здесь, в кругу близких, отца и матери-королевы Луизы Прусской, Александра Фёдоровна празднует свой тридцатилетний юбилей.

Праздник тот в дворцовом парке Сан-Суси, именованный как «Волшебство Белой розы», надолго запомнился тем счастливцам, что смогли лицезреть необычное торжество. То был истинный гимн царственному цветку. Волшебство начиналось уже в парке, где ротонды и павильоны, увитые гирляндами из белых роз, походили на громадные благоухающие клумбы. Прославленные немецкие поэты, подобно средневековым трубадурам, воспевали «Белую розу» – русскую царицу. А блестящая чреда костюмированных балов и рыцарских турниров сменяли друг друга.

Сама августейшая именинница в белоснежном платье, увенчанная венком из белых роз, из своей роскошной ложи одаривала рыцарей-победителей живыми цветами. Каждая же из придворных дам получила от русской царицы серебряную розу с выгравированной на её листьях памятной праздничной датой.

Впечатлившись торжеством в Потсдаме, француз Жан-Пьер Вибен назвал в честь русской императрицы новый вид прованской белой розы – «Blanchefleur» («Белый цветок»). С лёгким розовым оттенком лепестков и волнующе-сладостным ароматом. А мастер из Германии Иоганн Георг Хоссауэр преподнёс Александре Фёдоровне сработанную им чудесную серебряную ветвь с розами, не «увядшую» и доныне.

Праздник «Волшебство Белой розы» в Потсдаме. Литография Ю. Шоппе по эскизу К. Ф. Шинкеля. 1829 г.

При русском дворе император Николай I создал настоящий культ «Прекрасной Дамы», обожаемой им супруги и, возвратясь из Германии, возвёл для неё в Петергофе, на берегу Финского залива, дворец-коттедж «Александрия» в готическом стиле, не забыв увенчать его гербом с изображением белой розы. Ну а сам живописный парк вокруг коттеджа по весне и летом буквально утопал в живых благоухающих белых розах.

Итак, у императрицы явился свой герб, сотворённый поэтом Василием Жуковским: синий геральдический щит с рыцарским клинком, словно пронзающим венок из белых роз, с девизом: «За Веру, Царя и Отечество». Романтический герб можно было видеть в петергофском коттедже повсюду: на стенах и креслах, на хрустальных стаканах и фарфоровых блюдах.

Великая княжна Ольга Николаевна так отзывалась о любви отца-императора к матери: «Для Мама́ ему самое прекрасное никогда не было достаточно хорошо». Да и последние слова умирающего императора, обращённые к возлюбленной Александре, стали достоянием истории: «С первого дня, как я увидел тебя, я знал, что ты добрый гений моей жизни…»

Чайная роза, названная в честь императрицы Александры Фёдоровны. Гравюра XIX в.

«Белая роза Российской империи» – так с восторгом именовали императрицу, поклонницу божественного цветка. Вот уж, поистине, «бело-розовое царствование» Александры Фёдоровны, – белые розы, живые и искусственные, «распускались» повсюду: на газонах, в вазах, в причёсках придворных дам; ими декорировали бальные платья, туфельки, веера… А на званых великосветских обедах из розовых лепестков устраивались цветочные «реки», «озёра» и целые «водопады».

Подобное увлечение царственным цветком почиталось весьма хорошим тоном: с 1823-го по 1833-й модными считались то белые, то зелёные или розовые дамские шляпки с обязательным украшением – подобранной в тон живой розовой ветки. Чуть позднее модной изюминкой стал венок «а ля Тальони» из японских роз. Явился и особый «Розовый алфавит любви», с его помощью происходили трогательные объяснения влюблённых.

«Бонжур, Пушкин!»

Но, пожалуй, самыми яркими при царском дворе стали петергофские праздники в честь именинницы-императрицы (и в честь её символа – Белой розы!), что ежегодно давались в первый день июля.

Бывал на них и Александр Сергеевич. Встретить славного поэта в Петергофе июльским днём 1833 года посчастливилось Сергею Сухотину, в то время воспитаннику Школы гвардейских подпрапорщиков. В его памяти запечатлелась виденная им яркая картинка: «Государь с царской фамилией и придворными ехал в линейке и, увидев шедшего близ дороги Пушкина, закричал ему: “Bonjour, Pouchkine!” – “Bonjour, Sire!” – почтительно, но непринуждённо отвечал ему Пушкин».

Тот день следующего года Пушкин провёл на даче у Плетнёва, о чём ранее и сообщил своей Наташе: «Завтра Петергофский праздник, и я проведу его на даче у Плетнёва вдвоём. Будем пить твоё здоровье».

А вот на летнем празднике 1835 года Пушкин – уже вместе с женой. Другой очевидец, Василий Ленц, пианист и музыкальный критик, вспоминал: «Двор длинной вереницей линеек совершал процессию среди этого моря огней. На одном из этих диванов на колёсах я увидел Пушкина, смотревшего угрюмо». И молодой граф Владимир Соллогуб не поленился записать свои впечатления: «Пушкина я видел в мундире только однажды на петергофском празднике. Он ехал в придворной линейке, в придворной свите. Известная его несколько потёртая альмавива драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами. Из-под треугольной