Вязьма - 1941. Крах Тайфуна - Влад Радин

здесь никакого нарушения. Понимаете, товарищ полковник, не вижу! Макияж на своё лицо товарищ сержант нанесла вполне себе лёгкий ну да, немного брызнулась духами, но опять — таки на мой взгляд здесь нет нарушения. Я этот приказ составлял и подписывал лично. Понимаете — лично? И как автор прекрасно его помню. А вы как штабной командир должны прекрасно знать все приказы и все документы, которые регламентируют порядок внутренней службы личного состава. В том числе и личного состава штаба и управления фронта. И вы его знаете. А, что вместо этого слышу я? Сплошной поток оскорблений в адрес, товарища сержанта. Вы понимаете, что, выражаясь подобным образом, а вы оскорбляете, причём совершенно безосновательно, не только сержанта Четович, но и в её лице всех женщин военнослужащих Красной Армии. Вам — это понятно, товарищ полковник?

Этот приказ я действительно прекрасно помнил. И как составлял его, под свои и Соколовского шуточки и прибауточки. Как запомнил и точное число его подписания.

Похоже, что я попал прямо в точку. Лицо у Тихоновского, кажется, побледнело ещё больше (хотя куда уж больше, итак, практически как снег), он раскрыл было рот, но так ничего и не сказал мне в ответ. В ответ раздался лишь какой -то скрип.

Я помолчал минуты две. Затем вновь поднял взгляд на полковника чётко и размерено спросил его:

— Ну я жду ваших объяснений и разъяснений, товарищ полковник. Что подвигнуло вас на оскорбления подобного рода? Вы вообще в своём уме сейчас? Или вы переборщили, отмечая присвоение вам очередного звания? И награждение орденом? Вы часом не пьяны полковник?

— Товарищ генерал — полковник, произнёс каким -то свистящим шепотом Тихоновский, я вообще не пью. Не употребляю алкоголь. Ни грамма!

— Да? Странно? А когда я вошёл сюда мне показалось, что вы совершенно пьяны! — произнеся это я покачал головой и усмехнулся, — но если вы не пьёте, как вы говорите ни грамма, то пожалуй, что правильно делаете. Если вы способны на такое будучи трезвым, то представляю, что вы можете вытворять, будучи под шофе. У вас имеется семья?

— Имеется. Жена и двое детей.

— И вы вот так орёте на свою жену? Обзываете её проституткой и шлюхой если она хотя бы чуть — чуть переборщит с макияжем? Или, к примеру чуть сильнее чем надо побрызгается духами? Вы очень ревнивы Тихоновский? Вы ревнуете свою жену к посторонним мужчинам?

Тихоновский сильно и заметно дёрнулся. Я понял, что попал в самую точку. Ревнив, ревнив, товарищ полковник. А себе наверняка позволяет очень и очень многое. А вот жену непрерывно ревнует. Шага ей ступить не даёт без постоянного и жёсткого контроля.

— Я считаю, что во всём должен быть порядок, и в семейных отношениях тоже, — тихо произнёс, почти прошептал Тихоновский.

— Порядок? Я тоже за порядок. Куда же без него? Только зачем так и таким образом оскорблять и причём такими грязными словами молодую девушку? Безо всяких оснований заметьте!

Я вплотную подошёл к Тихоновскому и пристально посмотрел ему в глаза. Он сразу же вперил в меня свой безо всякого преувеличений свирепый взгляд. Надо же не боится вести себя подобным образом с командующим фронтом! Рисковый, очень рисковый мужик! И мнения о себе действительно очень и очень высокого. Но я тоже как говорят не пальцем деланный! Выдерживал взгляды Сталина и Жукова! А до них Тихоновскому ещё очень и очень далеко! Хотя он и пыжится изо всех сил. Вообразил о себе много ты, товарищ полковник!

— Ну, я жду, — поторопил я полковника, не сводя с него взгляд.

На щеках Тихоновского набухли желваки. Он закашлялся и отвёл свой взгляд в сторону.

— Вы мне объясните всё то, что произошло здесь?

— Я не знал об этом вашем приказе, товарищ генерал — полковник.

— И?

— Я вошёл в переговорный пункт и увидел макияж на лице товарища сержанта…

— И, что? Положим, что даже сержант Четович нанесла этот самый макияж совершенно незаконно. Это разве основание оскорблять её подобными словами? Молодую девушку! Сержанта! Вы вели себя как распоясавшийся хам, полковник! Командир Красной Армии никогда, я подчёркиваю это, никогда не должен вести себя подобным образом! А вы мало, что командир. Вы орденоносец! Почти Герой Советского Союза! Вы награждены высшим орденом нашей страны! И что я вижу? Орденоносца — хама? То есть, когда будут призывать брать с вас пример во всём, то и вот это ваше безобразное поведение, так же должно будет служить образцом для поведения для миллионов людей?

Желваки на щеках Тихоновского набухли ещё сильнее. У меня вдруг возникло ощущение, что он с трудом сдерживает своё жгучее желание бросится на меня с кулаками.

— Психопат, — вдруг подумалось мне, — умный, чертовски талантливый, но психопат. Не терпит отказа. Просто не переносит его. Но как всякий психопат очень искусен в маскировке своих негативных качеств. Поэтому и сделал такую карьеру. Тем более есть способности. И, судя по всему, немалые. За счёт них и вылезал всегда. А вот на Марине сорвался. Да-а дилемма. Что же с вами делать, товарищ полковник? Вас и здесь, в штабе фронта, оставлять, пожалуй, нельзя, и на танковую бригаду, как вы сами хотите ставить как -то боязно.

— Я не знал об этом вашем приказе, товарищ командующий фронтом, выдавил наконец из себя Тихоновский.

— Какая разница, товарищ полковник, знали или вы не знали о нём! Вы в любом случае должны уважительно относится к женщине. А крыть её подобными словами, которые я только, что услышал. А у вас этого уважения похоже… Скажите Тихоновский вы к своей жене и матери точно так же относитесь? И если они чем -то, по вашему мнению провинятся перед вами, то крестите их точно так же?

Не дожидаясь ответа, я произнёс:

— Полковник Тихоновский! Как старший по званию приказываю вам, немедленно извинится перед сержантом Четович!

Тихоновского будто кнутом ударили. Он вздрогнул, поднял свою опущенную голову (он опустил её, не выдержав «поединка взглядов») и я прочёл выступившее на его лице самое настоящее страдание.

— Я не смогу, товарищ командующий, — почти прошептал он.

— Сможете.

— Лучше накажите.

— Ну кто же накажет героя, орденоносца! Так, что извиняйтесь Тихоновский. Не тяните время. Самому же хуже.

Наступила длительная пауза. Наконец Тихоновский как -то сморщился, сморщился будто набрал полный рот хины и произнёс прерывающимся голосом:

— Сержант Четович! Прошу простить меня