Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

дарами. Когда они подросли, мы ходили гулять и пытались угадать, кем работает та или иная женщина среди прохожих: «Она – инженер, а она – директор, а вот она – олимпийская чемпионка!». Когда какая-нибудь мама в разговоре со мной шутливо замечала, что у меня властная дочурка растет, я говорила: «Здорово, да? Она – лидер!». Когда мои девочки проигрывали в какой-нибудь игре, я говорила им: «Злиться – это нормально». Когда они пошли в школу и начали подумывать о том, что пора им поумерить себя и притихнуть, я говорила: «И дальше поднимай руку, милая! Ты можешь быть и смелой, и умной, можешь оставаться собой и все равно быть девочкой».

И это сработало. Подрастая, они, бывало, приходили из школы и спрашивали у меня, почему, например, победителя в игре в квадраты называют «королем». Спрашивали учителей, почему все обращение в Конституции ведется в мужском роде. Даже попросили перевести их из христианской школы, потому что учителя отвергли их идею говорить про Бога в женском роде. Когда Тиш выдали худи футбольной команды, на котором было написано «Мисс Брюинз», она подняла бунт, требуя, чтобы либо с худи убрали слово «мисс», либо на мальчишеские добавили «мистер». Амма носила в школу брючные костюмы, и когда ее дразнили мальчишкой, лишь пожимала плечами. Когда я сетовала, что не успела к парикмахеру подкрасить свои седые волосы, Тиш спрашивала: «Почему ты пытаешься себя изменить?».

Пять лет назад я убирала на кухне, а по телевизору шел репортаж CNN. Я подошла переключить канал, и вдруг мое внимание привлек тревожный лейтмотив, нитью тянувшийся через все новости.

Первый сюжет был посвящен пяти белым государственным чиновникам, которые пытались ложью и уловками сохранить свою власть. Второй сюжет включал кадры, на которых полицейский жестоко избивал безоружного чернокожего подростка. А затем – три истории подряд:

Пятнадцатилетний парень принес в школу автомат и застрелил трех одноклассников, среди них – девочка, которая его отвергла.

Членов университетской команды по лакроссу обвинили в групповом изнасиловании.

В армии в результате дедовщины погиб студент.

Подросток-гей покончил с собой из-за издевательств в школе.

У тридцатипятилетнего заслуженного ветерана диагностировали посттравматическое стрессовое расстройство.

Я пялилась в телевизор, открыв рот, и в голове у меня была только одна мысль:

О Боже.

Вот, значит, каково живется в условиях современного мира мальчикам.

Им тоже не позволяют быть полноценными людьми.

И у мальчиков есть свои клетки.

Мальчики, которые верят, что быть настоящим мужчиной – значит быть всесильным, вырастают в мужчин, которые обманывают, хитрят, отнимают власть и удерживают ее силой.

Мальчики, которые верят, что девочки существуют лишь для их самоутверждения, вырастают в мужчин, которые любой отказ со стороны женщины воспринимают как подрыв мужественности.

Мальчики, которые верят, что искренность и уязвимость в отношениях между мужчинами постыдна, вырастают в мужчин, которые ненавидят геев.

Мальчики, которые верят, что мужики не плачут, вырастают в озлобленных и вспыльчивых мужчин.

Мальчикам, которые верят, что боль – это слабость, легче умереть, чем попросить о помощи.

Родиться мальчиком в Америке – это своего рода установка на всю жизнь. Мы учим мальчиков, что стать мужчиной можно только овеществляя и завоевывая женщин, ценя богатство и власть больше всего остального, подавляя в себе все чувства, кроме соперничества и злости. А потом удивляемся, когда из них именно такие люди и вырастают. Следовать заданным установкам у мальчиков не выходит, но ради них они готовы обманывать, убивать и умирать. Все, что делает из мальчика человека – это грязный секрет «нормального мужика».

Наши мужчины тоже живут в клетках. И чтобы поместиться в клетку, им приходится подавлять в себе все те проявления человеческой натуры, которые наша культура прозвала «женственными», например, милосердие, нежность, мягкость, спокойствие, доброту, смирение, неуверенность, сочувствие, привязанность. Мы говорим им: «Вот так не надо, потому что это по-бабски. Делай что хочешь, только в бабу не превращайся».

Вот только проблема в том, что эти черты вовсе не женские, а просто человеческие. Да и самого понятия «женские черты» не существует, потому что на деле нет ни «женственности», ни «мужественности».

«Женственность» – это всего лишь набор характеристик, собранных в кучу и отмеченных розовым ярлычком.

Гендер – это не дикое начало, а установка. Когда мы говорим: «Удел девочек – быть заботливыми, а мальчиков – амбициозными. Девочки эмоциональные, мальчики стойкие», мы не правду говорим, а просто разделяем убеждение, которое каким-то образом превратилось в свод правил. И если эти утверждения кажутся верными, то лишь потому, что людям слишком долго и тщательно промывали ими мозги. Сами по себе человеческие качества не делятся по половому признаку. Делится лишь дозволение демонстрировать те или иные из них. Но почему? Почему наша культура предписывает нам такие строгие гендерные роли? Почему для нее так важно считать нежность и милосердие – женственными?

Потому что запрет на проявление этих качеств – это способ сохранить власть в руках власть имущих. В такой несбалансированной культуре, как наша, где одни копят миллиарды, а другие умирают от голода, где ведутся войны за нефть, детей расстреливают и убивают, а бизнесмены и политики набивают карманы выжатыми из всего этого кровавыми деньгами, милосердие, человечность и ранимость недопустимы. Милосердие и сочувствие несут большую угрозу царству несправедливости.

Как именно власть подавляет проявление этих качеств? Что ж, в такой мизогинистской культуре, как наша, достаточно просто один раз назвать их «бабскими». Тогда можно вечно обесценивать их в женщинах и стыдить за них мужчин. Та-дам! И нет больше этой вашей мягкости, ничему она не угрожает. Можно жить себе дальше, как жили раньше, не беспокоясь, что наша человечность каким-то образом подкосит устоявшийся мировой порядок.

Я стояла и смотрела в экран телевизора. Вспоминала, как с первого дня готовила своих маленьких воительниц к борьбе за их человеческие права. И подумала:

Блин.

А ведь у меня и сын есть.

Не припомню, чтобы укачивала его, рассказывая ему истории про нежных мужчин. Не припомню, чтобы мы с ним шли по улице и говорили, указывая на прохожих мужчин: «Спорим, он – поэт, а он – учитель, а вот он – заботливый, любящий отец». Когда кто-то из взрослых походя упоминал, что мой сын – чувствительный мальчик, не помню, чтобы я говорила: «Да, разве не круто? И в этой чувствительности – его сила». Когда он пошел в школу, я не говорила ему: «Ты можешь быть тихим, грустным, милосердным, маленьким, ранимым, любящим и добрым. Можешь быть неуверенным в себе и все равно оставаться мальчиком». Не