Молох - Оксана Николаевна Сергеева

Ева узнавала этот тон, говорящий о его желании. Тело ее тут же откликнулось, хотя головой понимала, что спать с ним точно не надо.

– Не думай…

– Помолчи, – оборвал он, снимая с нее футболку. – Я вообще уже ни о чем думать не могу… – прижался к губам.

Стал с жадностью целовать, съедая с них остатки блеска.

– …что секс что-то изменит, – она все-таки договорила. – Мы расстались, и я уже не твоя.

– Моя.

– Нет! – твердила Ева, сидя у него на коленях уже не только без футболки, но и без лифчика.

– Тогда тебе и беспокоиться не о чем. Будет просто секс.

– О, это твое любименькое, – засмеялась она. – Просто секс.

– Я тебя обожаю, птичка моя, – говорил, бесконечно целуя ее губы. – Просто обожаю… И вот эту всю хрень, которую ты творишь, тоже…

– Вспомнил он про свою птичку, ага…

Не собиралась Ева уступать, пусть хоть что теперь говорит.

– Я и не забывал.

Ни на минуту, ни на секунду про нее не забывал, но в его искромсанной жизни не было места возвышенным чувствам – а значит, Еве тоже в ней не место. Не про них это всё. Но и отпустить не мог.

Знала бы она, сколько сообщений осталось не отправленными, сколько не набранных звонков. Сколько раз за эту неделю приезжал к ней без предупреждения, но разворачивался и уезжал, так и не дав о себе знать.

Думал, оторвется от нее – не получилось. Пытался выстроить между ними стену, держать дистанцию, но при каждом следующем сближении накрывало еще сильнее. Итогом этой бесполезной изматывающей борьбы с собой стала еще большая потребность, больная привязанность, и единственное, чего он хотел, это взять чувства под контроль.

– С ума сойти, какая ты красивая…

– Как приятно столько комплиментов напоследок получить. Будем считать, что это наш прощальный секс.

Он приглушенно рассмеялся ей в шею:

– Ладно, давай поиграем. Пофантазируем. У нас хорошо получается всякую херню сочинять. В прошлый раз у нас была брачная ночь. Теперь развод. Так и быть, представим, что это наш последний секс. А почему мы, кстати, разводимся?

– Естественно, ты мне изменил, – сразу ответила Ева.

– С чего ради-то? Может, это ты не в ту дверь вошла. Хотя нет. Не вариант. Прощального секса точно бы не было, я б уже сидел за двойное убийство.

– Ты бы отмазался.

– Вполне вероятно. Но секса бы всё равно не было.

Он целовал ее, и все противоречивые чувства, которые вызвал их нелегкий разговор, переродились в сумасшедшее возбуждение.

Хорошо, что Ева не сопротивлялась. Позволила себя раздеть и уложить на кровать. Была податливая, расслабленная. Почти безвольная под ним. При этом всё равно повторяла, что уйдет.

Не желая слышать этих слов, он закрыл ей рот ладонью. Ева тут же укусила его руку. Не от возмущения его поступком – от удовольствия. Он глубоко вошел в нее, так глубоко, что потемнело в глазах. Эта темнота, сладкая и горячая, захватила и его рассудок тоже. Отняла разум. Невозможно думать, нельзя ничего контролировать. Объятия превратились в жесткую хватку, в невыносимые тиски. Кир сжимал ее всё крепче, вдавливая в кровать. Лишая возможности шевелиться и даже дышать.

Не хватало воздуха. Остро. Больно. Жгуче приятно.

Ева разомкнула пересохшие губы, чтобы попросить его об осторожности. Чтоб попросить дать возможность вздохнуть, но звуки угасли в горле. Умерли где-то в стиснутой до боли груди.

Чувствуя ее ногти, вонзенные в спину, Кир наше в себе силы замедлиться.

– Да… – выдохнула она. – Не спеши… Я хочу медленно…

Кир перевернулся на спину и увлек ее на себя.

– Это тоже твое любименькое. Когда я сверху, – прошептала она.

Потому что так он мог обнимать ее всю. Прижимать к себе, вжимать в себя. Трогать и гладить всё тело. Бедра, спину и грудь. Целовать, мучить. Ласкать и чувствовать каждое ее дрожание, слышать каждый вздох.

Он ее не отпустит. Никому не отдаст. Она и не знает, что чуть не освободилась от него. Не представляет, как тяжело далась ему попытка сжиться с мыслью, что в его жизни ее не будет.

– Я тебя не отпущу… – повторил он.

Раздраженно выдохнув, Ева зажмурилась.

– Посмотри на меня.

Она распахнула свои синие глаза, затуманенные страстью, и взглянула ему в лицо.

– Можешь плакать, устраивать истерики… Можешь даже попытаться меня еще раз отравить. Но ты не уйдешь…

Прежде чем Ева начала возмущаться, он приник к ее полураскрытым губам. Ласкал их поцелуями, снова боясь потерять контроль от нежности, и отпустил, лишь когда ее дыхание стало поверхностным.

Тогда он прижал ее лицо к своей шее. Чувствуя резкие вздохи, горячие губы и напряжение в теле, подобно электрическому, словно не кровь по венам, а ток. Потом резкий глубокий вдох, шероховатость кожи от волны мурашек. Следом пробирающие до костей судороги, когда ее удовольствие стало его удовольствием. И собственный стон…

Слегка ошалевшие, они несколько минут лежали молча. Не двигаясь, пытаясь раздышаться в полную силу.

Затем вдвоем приняли душ, и только после этого Ева сказала:

– Мы не предохранялись.

– Угу, – кивнул Кир. – Забеременеешь – рожать будем.

– Ты себя слышишь? Ты на нормальные отношения не способен… Ну, или ты их не хочешь… А ребенок – да? – Ева подобрала валявшиеся на полу вещи и принялась одеваться.

– А ребенок – да, – уверенно заявил Кир.

Он сидел на кровати и вытирал полотенцем свои черные, как смоль, волосы.

– Скальский, ты ненормальный. И я вместе с тобой. Как можно быть такими идиотами? Иди ты со своим прощальным сексом, – она будто снова собиралась расплакаться.

– Птичка моя, давай словами через рот. Мы были беспечны…

Она, натягивая джинсы, вскинула на него глаза и на секунду замерла.

– Хорошо, – признал он, поймав ее возмущенный взгляд. – Не мы, а я. Я был беспечен. Хотя не помню, чтобы ты что-то говорила про презерватив. Ладно, неважно. Я в курсе, что от такой беспечности могут появиться дети. Поэтому и говорю тебе: забеременеешь – будем рожать.

Ева застегнула джинсы и надела футболку.

– Отвези меня к Лизе. Я сказала маме, что буду у нее ночевать.

– В чем смысл? Не думаю, что твоя мама поедет к Лизе проверять, там ли ты.