Молох - Оксана Николаевна Сергеева

самой собой трансформируется в реальность. Как голод подтачивает желудок и вызывает боль, так и безответная любовь подтачивала ее сердце, заставляла ныть и страдать от тоски.

Она как огонек. Негасимый и медленно сжигающий изнутри.

Молох будто чувствовал, что она приняла судьбоносное решение, и пропал на неделю.

Ева всё ждала его звонка, чтобы при первой же встрече поговорить с ним об этом, но он не давал о себе знать и не появлялся. С одной стороны, это не удивило и существенно облегчило жизнь: не приходилось врать матери. С другой – страшно бесило его невнимание.

К тому времени, как Молох снова объявился, Ева растеряла заготовленные слова и окончательно обозлилась.

Несколько его звонков она намеренно пропустила, потом и вовсе отключила телефон, включив его лишь вечером.

– У тебя с телефоном проблемы? – спросил Кир, когда она ему все-таки ответила.

– У меня с тобой проблемы.

– Мне приехать за тобой?

– Что я скажу маме? – спросила Ева, вложив всю свою иронию. Хотя от ее саркастического тона вопрос не терял актуальности.

– Давай, я скажу.

Она проглотила свое возмущение и согласилась:

– Хорошо. Я сама приеду. Нам всё равно нужно поговорить.

– Я так и понял, птичка моя. Приезжай, поговорим.

Много времени на сборы ей не понадобилось. Она была готова с того момента, как увидела первый пропущенный от Кира звонок.

Надев белые джинсы и футболку в бело-голубую полоску, Ева покрутилась у зеркала и накрасила губы блеском.

– Ты куда-то собираешься? – спросила мама.

– К Лизке. Погуляем с друзьями. Может, у нее останусь. Не решила еще. Приеду на такси, если что, – ответила Ева, удивляясь, как легко получилось соврать.

– Хорошо, – ответила мама, не задавая больше вопросов. – Я ложиться буду, устала что-то.

Дождавшись такси, Ева вышла из дома.

По дороге она пыталась выстроить связную речь, подбирала слова, какими сможет донести свое решение, мотивы и чувства, но скоро поняла, что это бесполезно. Легко говорить с самой собой, но говорить придется с Киром, а она уже по опыту знала, что предугадать его реакцию и слова практически невозможно. Во всяком случае, она не представляла, как он отреагирует.

Скальский впустил ее в квартиру. Ева повесила сумочку на крючок, повернулась к Киру, и он сделал то, чего за ним прежде не водилось – поцеловал ее. Целовал-то он ее и раньше, но совсем не так. Не так нежно, не так осторожно. Наверное, потому что губы у нее накрашены.

Сердце сразу пропустило удар, и в теле появилось знакомое жаркое томление. Она так соскучилась по нему...

А еще появилась злость на себя, что так мало ей нужно. Один скромный поцелуй – и намерение расстаться начало таять, как первый снежок.

– Поужинаем?

– Я не голодна. Поздновато для ужина, – ответила она, проходя на кухню.

– Я думал, что ты приедешь раньше.

Кир уселся за стол, который был накрыт для двоих, а Ева в нерешительности замерла, не желая присоединяться.

– Садись. Вино будешь?

Вина ей тоже не хотелось, но перечить не стала. Опустилась на стул и подождала, пока он разольет напиток по бокалам.

– Говори, птичка моя. Ты же хотела мне что-то сказать. Не бойся, я тебя не съем, – мягко произнес Кир.

От его слов Еву охватило страшное волнение. Она почувствовала, как вмиг похолодели пальцы. Сейчас любое слово и любой его жест могли спугнуть ее волю. Непросто давался этот шаг, но отступать она не собиралась.

Сделав глубокий вдох, Ева посмотрела Скальскому в лицо и вдруг поняла, что он всё знает. Точь-в-точь, как в ту злосчастную ночь. Она еще ничего не сказала, а он уже всё понимал: что именно она собиралась ему сообщить и всё о ее метаниях.

И ей стало как-то невыразимо легко.

Она сделала из своего бокала небольшой глоток, чтобы промочить горло, и сказала:

– Я хочу расстаться.

Он вздохнул. Медленно и как-то устало.

– Почему?

– Ты знаешь почему. Не делай вид, что не понимаешь. Что бы ты сказал моей маме сегодня? Кто ты мне? Всё это не для меня. Такие отношения… Это даже не отношения... Сколько это продлится? Месяц, два, три? Пока ты не наиграешься? Год? Пока тебе друзья очередную девственницу не подарят? Я не хочу, чтобы ты меня растоптал, а потом выбросил, когда я тебе надоем.

– Нет.

– Что – нет?

– Про расстаться – нет.

– Кроме «нет», я еще что-нибудь услышу?

– Нет. У меня нет к тебе претензий, меня всё устраивает.

– Еще бы тебя не устраивало, – сказала она, теряя спокойствие. – Никаких посягательств на твое время, личную жизнь и на твои чувства. Ты неделю не объявлялся. Ни разу не позвонил. Даже не вспомнил обо мне!

– Не знал, что ты по мне скучаешь. Хорошо, буду звонить. Так часто, как смогу.

– Ты издеваешься? – вспыхнула Ева.

– Даже не думал об этом. Что не так? Скажи.

Ответ на его вопрос был прост, как дважды два. Но такое вслух не произносят. О таком не говорят.

Потому что любовь не выпрашивают, о любви не просят, не умоляют и под давлением не любят.

– Тебе же всё равно, – с болью сказала она, надеясь услышать хоть какое-то подобие признания. – Для тебя не проблема найти себе другое развлечение.

– Это проблема, птичка моя. Потому что мне не всё равно. Ты единственное светлое, что сейчас есть в моей жизни. Я точно тебя не отпущу и никому не отдам.

– Угу, – она глотнула из бокала, пытаясь снова унять сухость в горле. – Выпросила. Почти признание. Если ты думаешь, что после твоих слов всё останется по-прежнему, как удобно тебе, то ты ошибаешься.

– Ты правда думаешь, что мне удобно спать с домашней девочкой, которая без мамы шагу ступить не может?

– Вот и прекрасно. Значит, договорились. На этом и закончим.

Ева поднялась, не выдерживая напряжения. Но раньше, чем она смогла убежать в прихожую, Кир вскочил, перехватив ее за руку, и рванул к себе. Она, молниеносно среагировав, попыталась вывернуться и оказалась прижатой спиной к его груди. Он обхватил ее плечи, сковав всякое движение.

Как всегда, от его близости у нее перехватило дыхание.

– Отпусти, – проговорила с силой.

– Нет, – повторил он жестко, зная, что это не сиюминутное желание выйти из квартиры.

Она хотела уйти от