Молох - Оксана Николаевна Сергеева

– Дай мне уйти, – ее голос начал дрожать.

– Нет.

Кир стиснул ее еще крепче, будто пытаясь лишить не только возможности двигаться, но даже говорить.

– Оставь меня… Найди себе другое развлечение... – Ева еле выдавливала из себя слова.

– Я же сказал. Я тебя не отпущу.

Ева никогда не была плаксивой, и мало что могло вызвать у нее слезы, но сейчас едва держалась, чтобы не разрыдаться. Ее душили смешанные чувства. Они клубились в груди и рвали на части.

Боль гасила радость от встречи. Безысходность сжирала надежду. Светлое, воздушное чувство влюбленности гибло в этой невыносимой, нестерпимой борьбе.

– Почему я должна отказаться от того, что мне важно, и стать твоей подстилкой? Ради чего? – Ева начала вырываться, пытаясь освободиться от его рук. – Значит, шлюху эту ты любил! Эту свою Ви, придурочную! Которая меня чуть не угробила! Любил, страдал, боготворил, обожал!

– Про боготворил и обожал я тебе ничего не говорил, это ты сама придумала. Брось эти свои фантазии.

– Я лучше тебя брошу!

– Если бы не Ви, мы бы с тобой не познакомились, – что-то похожее на усмешку прозвучало в его словах.

– Ты еще спасибо ей скажи за это!

– Я уже ее достойно отблагодарил за всё про всё.

– Нормальная ему, видите ли, не нужна! Не нужна – так и проваливай! Свали из моей жизни! Страдай и дальше по своей проститутке… – она безнадежно с ним боролась, злилась, задыхаясь от какой-то глупой ревности.

Ревновала она не к Виоле. Ревновала она к прошлому, к его чувствам, к любви, которую он испытывал к этой дешевой шлюхе. Ви знала его другим, а значит, успела познать доброту и ласку, нежность и любовь, чего Еве теперь не достанется.

– Так по шлюхе страдать, какой интерес, – Молох глухо засмеялся.

– Ты бездушный… – злилась она.

На него – за его силу, не только физическую, но и власть над ее чувствами. На себя – за слабость по отношению к нему и устроенную истерику.

– Угу, я такой. Даже хуже.

– Тебе на всех плевать…

– Почти на всех, – поправил он.

– Ты меня когда-нибудь уничтожишь. Растопчешь, размажешь, если я с тобой останусь. Думаешь, я идиотка и не понимаю этого?

Ева все-таки расплакалась. И сразу обмякла, ослабла и прекратила свои бесполезные попытки вырваться из его стальных объятий. Кир взял ее на руки и понес в спальню. Там уселся вместе с ней на кровать и включил ночник.

– Не плачь, птичка моя, – непривычно ласково сказал он. – Мне не нравится, когда ты плачешь.

Он сжал ее дрожащие плечи, и Ева зарыдала сильнее – от ощущения полного бессилия. От невозможности что-то изменить ни в текущей ситуации, ни внутри него. Ей не под силу с ним справиться. Она не сможет заставить его измениться.

– Вот назло теперь плакать буду, раз тебе не нравится.

Но плакать назло не получилось.

Еще несколько раз судорожно всхлипнув, Ева успокоилась. Оттолкнулась от него, упираясь ладонями в его широкие плечи, и задержала дыхание, чтобы унять подкатившую икоту.

Кир отер теплой ладонью ее раскрасневшееся от слез лицо и прижался губами к ее щеке.

– У меня прям голова кружится, как вкусно от тебя пахнет… – скользнув к шее, вдохнул запах горячей кожи, духов, волос.

Ева тихо вздохнула.

– Не старайся, тебе не поможет. Раньше надо было комплименты делать. Шлюхам своим теперь будешь приятности говорить. Я тебя уже бросила. Найди себе другую птичку…

– Мне моя птичка нравится, зачем мне другая?

– Курицу какую-нибудь тупую найди и сворачивай ей мозги, – проворчала она, выдыхая остатки злости, и убрала волосы от лица.

– Если она тупая, то и сворачивать там нечего, – посмеялся Скальский. – Чтоб мозги свернуть, умная нужна.

– Ничего страшного. Выберешь кого-нибудь посмекалистее среди своих шлюх, у тебя их целая толпа. Евражка поможет. Или друзья твои.

– Нет у меня никаких шлюх.

– Я тебе не верю. Можно подумать, ты, кроме меня, ни с кем не спишь. Быть такого не может.

– Может. Не сплю.

– Точно? – она нахмурилась, сомневаясь в его словах.

– Угу, – уверенно кивнул он.

– А мне всё равно, – снова заупрямилась. – Спи теперь с кем хочешь. Мне плевать, кого ты будешь трахать. Мне нужен человек, который будет меня любить, уважать, ценить, а это точно не ты. Ты на это не способен. Всё, что ты можешь, это денег дать, – холодея от собственной смелости, заявила Ева. Уже столько ему наговорила, что деликатничать не было смысла. Пусть знает, что она про него думает.

– Без денег тоже плохо, – отметил он.

Впрочем, противоречила Ева лишь на словах, уже не вырываясь и не убегая. Слезы обессилили ее, сделали мягкой и податливой. Когда Кир обнял ее, крепко прижав к себе, Ева не сопротивлялась. Именно этого ей не хватало — его крепких объятий, которые дадут ощущение надежности и уверенности; нежности — чтобы чувствовать себя единственной и неповторимой. Ласки ей хотелось, чтобы понимать, что она любима. Жалко, что Молох вспомнил об этом, когда она решила всё закончить.

– А для счастья не обязательно иметь столько денег, как у тебя. У меня их нет, но я была счастлива. До того, как ты появился в моей жизни, у меня было всё прекрасно.

Еву, конечно, уже не выкручивало, не рвало на части так, что хотелось что-нибудь разбить, но и полного успокоения она пока не нашла. Честно говоря, стыдно было за этот скандал, но она не жалела ни об одном из сказанных слов. Во всём Молох виноват. Это он довел ее до такого состояния.

Кир сдержался и не стал напоминать, что это она появилась в его жизни. Появилась и всё сломала. Сдвинулись пласты, и его привычный мир вдруг сошел с рельсов. А до этого момента было ровно так, как она говорила: он забыл, что такое любить. Что значит доверять и верить, уважать и ценить. В его мире, среди алчущих продажных людей, готовых глотки перегрызть за лакомый кусок, ценить никого не требовалось – достаточно знать цену. А она у всего своя – и у чувств, и у пороков.

– Что ты делаешь? – спросила она, ощущая на своей спине его горячие руки.

– Раздеваю тебя, – голос у него погустел и