Автобиография. Заметки о штате Виргиния - Томас Джефферсон

отряды и обучать их. Городской комитет принял решение поставить под ружье сорок восемь тысяч буржуа, а точнее — ограничить их число сорока восемью тысячами. 14 июля один из членов комитета (г-н де Корни{212}) был послан в Дом инвалидов за оружием для городской гвардии. За ним пошло много народа, и придя на место он также застал там массу людей. Комендант Дома инвалидов вышел и заявил, что он не может выдать оружие без разрешения тех, от кого он его получил. Де Корни ушел, призвав народ разойтись, но народ захватил оружие. Примечательно, что не только сами инвалиды, но и находившийся в четырехстах ярдах пятитысячный отряд иностранных войск не оказали ни малейшего противодействия. Затем г-н де Корни и еще пять человек были посланы к г-ну де Лонэ,{213} коменданту Бастилии, за оружием. Они увидели огромную толпу народа, собравшуюся перед Бастилией, и сразу же подняли флаг перемирия. В ответ над парапетом крепости взвился такой же флаг. Заставив толпу отойти немного назад, депутация двинулась вперед, чтобы изложить свое требование коменданту, и в этот момент пушечный выстрел из Бастилии убил четырех человек из тех, кто ближе всего находился к депутации. Депутация ушла. Случилось так, что я оказался у г-на де Корни, когда он вернулся домой, и он рассказал мне об этих событиях. После ухода депутации толпа ринулась вперед и почти мгновенно овладела необычайно прочными укреплениями, которые обороняли сто человек. До того эта крепость неоднократно выдерживала осаду и ни разу не была взята. Как смогли они туда ворваться, навсегда осталось необъясненным. Они захватили все оружие, отпустили узников и тех людей из гарнизона, кто уцелел после первого приступа ярости; затем отвели коменданта Бастилии и его заместителя на Гревскую площадь (место публичных казней), отрубили им головы и с триумфом пронесли их по городу к Пале-Ройаль. Приблизительно в это же время, обнаружив письма, разоблачавшие предательскую деятельность парижского Prévôt des Marchands г-на де Флесселя,{214} парижане захватили его в ратуше, где он занимался делами, и отрубили ему голову. Эти события, недостаточно точно сообщенные королю, послужили причиной для двух депутаций от Собрания, поочередно прибывших в Версаль. И с обеими депутациями король говорил жестко и сухо, так как никому еще до сих пор не было дозволено правдиво и полно докладывать королю о том, что происходит в Париже. Но вечером герцог де Лианкур{215} пробился в спальню короля и заставил его выслушать подробное и живое описание происшедших в тот день в Париже несчастий. Король удалился в свою спальню под этим страшным впечатлением. Известие о том, что де Лонэ был обезглавлен, настолько сильно подействовало за ночь на всю аристократическую партию, что утром те, кто имел наибольшее влияние на графа д’Артуа, убедили его в том, что король должен во всем уступить Собранию. Поскольку это совпадало с желанием короля, он около 11 часов в сопровождении только своих братьев отправился в Собрание, где произнес речь с просьбой содействовать восстановлению порядка. Хотя речь была выдержана в осторожных выражениях, ее манера и тон, каким она была произнесена, свидетельствовали о благоразумной капитуляции. Во дворец он возвратился пешком, сопровождаемый депутатами Собрания. Для восстановления спокойствия в Париж была послана депутация, возглавлявшаяся маркизом де Лафайетом, который в то же утро был назначен главнокомандующим городской милицией, а г-н Байи,{216} бывший президент Генеральных штатов, избран Prévôt des Marchands. Был отдан приказ, и началось разрушение Бастилии. К парижанам присоединился отряд швейцарской гвардии полка Вентимийя и отряд городской конной гвардии. Тревога в Версале росла. Мгновенно были отозваны наемные иностранные войска. Все министры подали в отставку. Король утвердил назначение Байи, написал г-ну Неккеру о возвращении его к власти, отправив письмо незапечатанным в Собрание для дальнейшей его пересылки, и пригласил депутатов Собрания поехать вместе с ним на другой день в Париж с тем, чтобы показать народу свои благие намерения.

В ту же ночь и на следующее утро бежали граф д’Артуа и близкий ему депутат Собрания г-н де Монтессон,{217} г-жа де Полиньяк,{218} г-жа де Гиш{219} и граф Бодрей,{220} фавориты королевы, ее исповедник аббат де Вермон,{221} принц Конде{222} и герцог Бурбонский.{223} Король уехал в Париж, оставив королеву в страхе за его благополучное возвращение. Процессия, если опустить менее значительные фигуры, выглядела так: в центре — карета короля, по обеим сторонам ее — депутаты Собрания, двумя рядами, пешком. Во главе процессии как главнокомандующий — верхом на коне — маркиз де Лафайет, а спереди и сзади — Национальная гвардия. Около шестидесяти тысяч граждан всех сословий и состояний, вооружившиеся кто чем мог после взятия Бастилии и Дома инвалидов, а остальные — пистолетами, шпагами, пиками, крюками, косами и т. п., выстроились вдоль всех улиц, по которым следовала процессия. Повсюду на улицах, из окон и дверей домов толпы людей приветствовали ее возгласами: «Да здравствует народ!», но никто не услышал: «Да здравствует король!» Король остановился в городской ратуше. Там г-н Байи, вручив ему трехцветную кокарду и прикрепив ее к его шляпе, обратился к нему с речью. Поскольку король не был готов к этому и не был способен отвечать, Байи подошел к нему и, выслушав от него несколько отрывочных фраз, обратился к слушателям с ответной речью, как бы от имени короля. Когда они возвращались, люди выкрикивали: «Да здравствует король и народ!» До дворца в Версале его сопровождала Национальная гвардия. Так закончилось это «amende honorable»{224} которое никогда не давал ни один монарх и не получала ни одна нация.

И снова здесь был упущен еще один драгоценный шанс спасти Францию от преступлений и ужасов, через которые ей пришлось пройти, а также уберечь Европу и, наконец, Америку от того зла, которое истекало из этого смертоносного источника. Король теперь становился послушным орудием в руках Национального собрания, и будь он предоставлен самому себе, он стал бы охотно соглашаться со всем, что оно решило бы осуществить в интересах нации. Было бы создано разумное государственное устройство, наследуемое по его линии и во главе с ним самим, с полномочиями достаточно широкими, чтобы дать ему возможность приносить максимум пользы и добра для государства, и в то же время достаточно ограниченными, чтобы удерживать его от злоупотреблений ими. Он стал бы честно все это исполнять, а большего, я полагаю,